— Помните табуретку? И гвоздь, который согнулся. Вы сказали, что я на него похож. Что с...
— Помните табуретку? И гвоздь, который согнулся. Вы сказали, что я на него похож. Что согнутый, но крепко сидящий гвоздь держит лучше. Михалыч замер. Он уже и забыл тот день, для него это была просто очередная лекция для балбеса. — Я тогда шёл домой, — продолжил Денис, — и впервые за много лет не хотел разбить ни одной витрины. Я нёс эту табуретку, как хрустальную вазу. Я поставил её в своей комнате и смотрел на неё. Я понял, что если я смог сделать это — ровное, крепкое, красивое — значит, во мне есть что-то, кроме злости. Я пошёл в ПТУ. Потом в строительный. Потом открыл свою фирму. Я теперь строю мосты, Михалыч. Железобетонные, километровые. Но ту табуретку я до сих пор храню. Она стоит у меня в кабинете. Напоминает, из какого сора всё началось. И про ржавый гвоздь. Михалыч смотрел на свои старые, в мозолях руки, потом на уверенные руки своего ученика. Он ничего не сказал. Да и что тут скажешь? Денис достал из портфеля плотный конверт. — Это не взятка, — твёрдо сказал он. — Это аванс. У вас на участке забор падает, крыша течёт, а в сарае инструменты времён царя Гороха. С завтрашнего дня у вас тут будет бригада. Мы построим вам новый дом. Крепкий. На совесть. Как вы нас учили. Он обнял старика — неловко, по-мужски, боясь сломать. — Спасибо за то, что не выкинули, — прошептал он в седую щетину. Михалыч похлопал его по спине. В горле стоял ком, который не проглотить, как ни старайся. — Иди, работай, начальник, — буркнул он, отворачиваясь. — А то у меня ещё грядки не политы. Но когда калитка за Денисом закрылась, старый учитель долго стоял, глядя на ровный, свежий срез дерева на заборе, и улыбался. Он понял, что построил в своей жизни кое-что покрепче табуретки. Он построил человека. И это был самый точный расчёт в его жизни.