Свекровь требовала от меня долга при всей родне. Но правда вышла к гостям раньше неё
Свекровь требовала от меня долга при всей родне. Но правда вышла к гостям раньше неё Свекровь ввалилась в нашу квартиру вместе с тополиным пухом. С порога она безапелляционно заявила, что после удаления желчного пузыря я беру отпуск за свой счет и переезжаю к ней — менять судна, варить диетические кисели и подавать таблетки. Она смотрела на меня с ледяной уверенностью военкома, отправляющего щуплого призывника в стройбат. И даже не сомневалась, что я побегу паковать чемодан. Мой муж Дима стоял у нее за спиной и послушно кивал, как китайский болванчик на приборной панели. Только они забыли одну мелкую, но важную деталь. Бесплатная сиделка — это не семейное положение. И уж точно не должность, на которую меня можно назначить общим голосованием у моего же кухонного стола. Наглость ситуации заключалась в том, что у Ларисы Викторовны имелись солидные накопления на старость. А главное — родная тридцатипятилетняя дочь Олечка, которая нигде не работала, искала себя в астрологии и жила в соседнем доме. Но ухаживать должна была почему-то я. Еще год назад мой муж был вполне адекватным мужчиной. Но за последние месяцы его словно покусала собственная мать, и он стремительно мутировал в маменькиного сыночка. Они заранее решили, что если я человек не скандальный и зарабатываю вдвое больше Димы, то меня можно легко продавить фразой «мы же семья». Конец мая выдался жарким. В открытые окна летела сирень, а на нашей кухне зрел форменный дурдом. — Ирочка, операцию назначили на пятое июня, — скорбно вещала Лариса Викторовна, усаживаясь за стол и по-хозяйски придвигая к себе мою кружку. — Месяц реабилитации. — Завтра же иди к начальству, пиши заявление. Если не дадут за свой счет — увольняйся, ничего страшного. Работа не волк. Дима нас прокормит. Она отпила воды и добавила: — А, и дай мне ключи от вашей квартиры. Оля будет приходить поливать твои цветы, пока ты у меня с горшками возишься. Дима нервно сглотнул. Его зарплаты едва хватало на покрытие его же автокредита, но перечить матери он не посмел. Родственные узы — это вообще такая удивительная валюта, которую берут в долг одни, а расплачиваться по счетам почему-то заставляют тебя. — А Олечка что же? — я спокойно налила себе воды в другую чашку, проигнорировав протянутую ладонь за ключами. — У нее свободный график. Звезды сейчас в ретроградном Меркурии, самое время варить маме бульоны. — Оля не может! — свекровь повысила голос, ударив ладонью по столу. — У нее тонкая душевная организация! — Она не переносит вида чужих страданий, у нее сразу мигрень! И вообще, она замужем, ей надо беречь брак. А ты у нас баба крепкая, справишься. «Крепкая баба» сделала глоток из чашки и посмотрела на мужа, ожидая хоть проблеска совести. — Ир, ну не начинай свою бухгалтерию, — завел любимую шарманку Дима, старательно пряча глаза. — У тебя зарплата нормальная, накопления есть. — Месяц потерпишь, не переломишься. Мама же не каждый день оперируется. В конце концов, это долг. Вот оно как. Значит, мой доход мы не считаем, но жить на него планируем. Наглость — это не когда просят лишнего. Это когда твое время и деньги уже расписали в чужом ежедневнике. Давление пошло по классическому сценарию. Сначала приказ. Потом игра на чувстве долга. Главное наступление было назначено на воскресенье. К нам в гости на «семейный совет» пожаловала вся родня, включая саму «тонко организованную» Олечку с ее мужем и двоюродную тетю из пригорода для массовки. Они сидели в моей гостиной, ели мою шарлотку и коллективно давили мне на совесть. — Ирочка, ну у тебя же своих детей пока нет, забот никаких, — тянула двоюродная тетя, подливая себе кипятка. — Женщина женщину должна понять. Кто матери поможет? Олечка театрально вздыхала, заламывая руки со свежим перламутровым маникюром. — Ир, ты когда к маме переедешь, продукты закупай на фермерском рынке, ей витамины нужны, — командовала она. — У меня-то от запаха сырого мяса тошнота и спазмы, я по рынкам ходить не смогу. Лариса Викторовна держалась за