А Маша смотрит лукаво и знай, дело свое под кошачье фырчанье продолжает.
А Маша смотрит лукаво и знай, дело свое под кошачье фырчанье продолжает. Одно только девушку огорчало. Огорчало да по сердцу как ножом резало — к своим ногам Саша ее не подпускал. Она уж и так к нему, и эдак. И специалистов позвать, и книжки какие умные, и гимнастики. А он только смотрит насуплено и все повторяет: не бывает чудес, Маша. А раз не бывает, то и пробовать нечего. Смирись. Вот и ревела Маша ночами в подушку. Тихо ревела, горько. Так, что Ползунок ее полосатый, после дневных процедур на девушку обиженный, к кровати подползал да в глаза ее заплаканные внимательно заглядывал. День заглядывал, два… А на третий подтянулся под Машины всхлипы на передних лапах на кровать, подполз к самому лицу и так глазами сверкнул, что Маша не то, что реветь, дышать испугалась. А потом и вовсе невиданное случилось. Переполз Ползунок на ноги Саши спящего, затарахтел как трактор дизельный и принялся сквозь одеяло когти выпускать. Долго мял ноги бесчувственные. За окном уж рассвет занялся, а полосатый кот все не успокаивается. И лишь со звоном будильника, когда Саша глаза открыл и на Машу, во все глаза на него смотрящую, глянул вопросительно, Ползунок угомонился. Стек с кровати шустренько, лапы задние под себя подтянул и уснул прямо посередине пушистого ковра. И потянулись месяцы Днями Маша кота лечила, да вкусностями его, найденыша любимого, баловала, а ночами Ползунок по Сашиным ногам топтался. Пока однажды, в самый обычный день, не произошло одно очень удивительное событие. Маша тогда окна мыть затеяла. Вот и распахнула створки во всю ширь. Саша таз с водой на стол у окна поставил, да спохватился, что воды холодной налил. Чисто ли холодной-то отмоешь? Потому и пошла Маша с ковшом в ванную. А уж как из ванной вышла, так и замерла в ужасе, всю воду на пол расплескав. Парализованный на задние лапы Ползунок на подоконник по занавеске забрался. Да и сидел так странно, на лапах задних, шельмец, сидел. Сантиметра два от пропасти десятого этажа вниз, не больше. Саша к нему руки тянул, да вот дотянуться через стол, не поднявшись с кресла инвалидного, не получалось. Маше-то и подавно с другого конца комнаты вовремя не добежать было. А Ползунок словно специально морду полосатую к краю тянул. Тянет и на Сашу глазищами сверкает: «Смотри, мол, хозяин, упаду сейчас. Как есть упаду. Если ничего не сделаешь…» Саша уж и «кыскал» ему, и звал ласково, а кот будто дразнится. Усы растопырил, шерсть вздыбил и как метнется в сторону проема… У Маши сердце удар пропустило. Глаза сами зажмурились, а в груди такой крик застрял, что, того гляди, грудную клетку проломит. Девушка сползла на пол, руками стену нащупав, и заплакала в голос. — Маша! Машенька! Родная моя! Сашкин голос через Машино горе, как через туман, не с первого раза продрался. А когда продрался, когда дозвался до сознания … — Саша? Саша! Маша во все глаза смотрела то на опрокинутое инвалидное кресло, то на неуверенно стоящего на ногах парня, к чьей груди был прижат довольно урчащий полосатый кот. То на этого самого кота, которого уже похоронить успела, и который знай себе, щурил зеленые глазищи и на Машу в ответ довольно поглядывал. И, подумать только, елозил по Сашиным рукам задними, еще вчера, казалось, парализованными лапами. Девушка неуверенно поднялась. Сделала шаг по направлению к застывшей у окна парочке, а потом вдруг остановилась. Рассмеялась. Счастливо так рассмеялась, звонко. До икоты. Дернулась вперед, подбежала к ошалевшему не меньше ее самой Сашке, обняла вместе с прижатым к груди полосатым провокатором, в щеку обоих чмокнула: — Саш, — прошептала, — А ты…? — Верю, Маша. И в тебя, упрямая моя, верю. Чудо ты мое! Автор: Ольга Суслина