Запоздалая встреча.
Запоздалая встреча. Рядышком с нашим Заречьем деревенька Поповка стоит. Там всю жизнь Николай с Верой прожили. Люди они тихие, работящие. Двор у них всегда справный был, крыльцо выскоблено добела, а в палисаднике - море цветов. Только вот смеха в их дворе давно не слышали. Лет двадцать назад случилась у них беда черная. Дочка их единственная, Анюта, уехала учиться и с концами. Умница была, душа-девка: смех звонкий, щеки румяные, а глаза ясные, ни капли лукавства в них. Уехала - и ни весточки. Ох, и страшное же это дело - неизвестность. Если не стало человека, ты хоть знаешь, где холмик его, куда поплакать прийти можно . А тут… Ни жива, ни мертва. Искали ее, с милицией искали, по всем больницам запросы слали. Ничего. Словно в воду канула девка. Коля тогда разом постарел. Сник весь, будто из него живую душу вынули, а взгляд сделался тяжелым, потухшим, словно угли в остывшей печи. Бывало, выйдет за калитку, встанет у дороги и смотрит вдаль. Час стоит, другой. Ветер пыль метет, а он и не моргает, все ждет, что мелькнет знакомая фигурка. А Вера… Вера свою боль в землю прятала. Каждую весну, как только снег сходил и земля теплом дышать начинала, она выходила в палисадник. Сажала ромашки. Анюта их страсть как любила. Вера все приговаривала тихонько: «Вот расцветут, дочка приедет, а у нас красота». Руки у нее от земли шершавые, в трещинках, а сажает бережно, словно дитя малое пеленает. Вот так почти двадцать лет и пролетело. Я к ним частенько заглядывала, то давление смерить, то просто словом перекинуться. И ведь надо же такому случиться: всего за пару месяцев до той самой весточки, Вера наша угасла. Сердце, видать, устало ждать. Мы ее всем селом провожали. Николай после похорон совсем тенью стал. Сидел на крыльце целыми днями, смотрел на Верины ромашки. Думала я тогда: всё, не сдюжит Коля один, следом за женой уйдет. Но тут такое случилось, что и в книжках не всегда прочитаешь. Дело было в конце августа. Утро выдалось прохладное, туман над рекой висел густой, как молоко. Я у себя во дворе яблоки падалицу собирала. Слышу - калитка скрипнула. Смотрю, почтальонша наша, Люда, бежит. Лицо красное, дышит тяжело, а в руках конверт толстый, казенный. - Семёновна! - кричит. - Там Николаю письмо пришло! Из района соседнего. Я ему отдала, а он сидит ни жив ни мертв от волнения. Сердце, видать, так в груди колотится, что аж руки трясутся. Смотрит на этот конверт, а пальцы ходуном ходят - боится надорвать, вдруг там весть худая. Пойдем со мной, а? Ты же ему как родная, слова нужные знаешь. Сердце у меня так и ухнуло. Бросила я корзину с яблоками, платок накинула, и пошли мы в Поповку. Приходим, а Коля сидит за столом в сенцах. Конверт перед ним лежит нетронутый. Взгляд у него такой потерянный, робкий. Я подошла, руку ему на плечо положила. Холодное плечо, напряженное всё. - Давай, Коля, - говорю тихо. - Давай вместе прочитаем. Чего уж теперь бояться. Вскрыл он конверт. А там бумаг много, фотографии какие-то. И письмо. Начали мы читать, и чем дальше читаем, тем больше у меня мурашки по спине бегут. Писали это краеведы. К юбилею районной больницы, что в соседнем районе, архивы старые поднимали. И наткнулись на дело одной пациентки. Двадцать лет назад привезли к ним девушку после страшной аварии. Документов при ней не было. Травма головы тяжелая. Ни имени своего, ни откуда родом - ничего не помнила. Врачи тогда с ног сбились, милицию подняли. Но, видать, в те годы бумаги затерялись, или искали плохо. Никто девушку не признал. После долгих проверок личность установить не удалось. Ей помогли оформить документы на новое имя и она окончательно осела в соседнем районе.