Тридцать лет он был рядом...
Тридцать лет он был рядом... — Мама, Ваня не вернулся! Его нигде нет! Анна Степановна выронила полотенце. Люба стояла на пороге, без платка, в расстёгнутой куртке. Лицо белое, губы трясутся. — Как нет? Он же с ребятами за шишками ходил. — Ребята вернулись. А он отстал. Говорят, побежал за белкой в сторону Гнилой пади. Звали, звали… Мама, уже темнеет! Анна посмотрела в окно. Над тайгой висели тяжёлые октябрьские тучи. Начинался мелкий холодный дождь. К ночи он мог перейти в снег. — Петру звони, — сказала она и сама удивилась, какой твёрдый у неё голос. — Петя всю тайгу здесь знает. Мужиков пусть поднимает. Через час у сельсовета собралось человек двадцать. С фонарями, с ружьями, с собаками. Командовал старший брат Анны, Пётр Степанович. Ему шёл шестьдесят восьмой год, он хромал на левую ногу. Но в тайге до сих пор разбирался лучше любого молодого. — Разбиваемся по трое, — распоряжался он. — Гнилую падь прочёсываем цепью. Через каждые сто шагов кричим и слушаем. Ракетницы у всех есть? Кто найдёт — две красные. — Петя, — Анна схватила брата за рукав. — Петя, найди его. Пётр посмотрел на сестру. Что-то мелькнуло в его глазах, какая-то старая, давняя боль. Он накрыл её руку своей. — Найду, Аннушка. Ты дома жди. Свет в окне не гаси. Если Ванька сам выйдет, пусть видит, куда идти. Мужики ушли в темноту. Люба побежала с ними, хотя её не пускали. Анна осталась одна. Она поставила керосиновую лампу на подоконник. Электричество в деревне часто отключали в непогоду, а лампа не подведёт. Села у окна и стала ждать. За окном шумел дождь. Тикали ходики на стене. И в этой тишине к Анне Степановне пришли воспоминания, от которых она тридцать лет пыталась убежать. Вот так же она когда-то сидела у этого окна и ждала Мишу. Михаил Ворохов был лесником. Высокий, светловолосый, молчаливый. Они поженились весной, когда ей было двадцать восемь, а ему тридцать. Прожили вместе всего полгода. Самые счастливые полгода в её жизни. Осенью Мишу отправили на дальний участок, на сплав леса по северной реке. На всю зиму, до весны. Он уезжал и обещал писать каждую неделю. Писем не было. Ни одного. А в марте пришёл Петя. Сел за этот самый стол и долго молчал. Потом достал из кармана сложенный листок. — Аня. Миша письмо прислал. Мне, не тебе. Просил тебе передать на словах. — Что передать? Петя, что? — Другую он нашёл. Там, в городе. Не вернётся он, Аня. Просит не искать. Анна тогда даже не заплакала. Сидела и смотрела на брата, будто не слышала. Попросила показать письмо. Петя сказал, что сжёг его в сердцах. Не хотел, чтобы она это читала. А через месяц Анна поняла, что ждёт ребёнка. Любу она растила одна. Работала на ферме, потом в школе завхозом. Замуж больше не вышла, хотя сватались. Мишину фамилию так и не сменила. Сама не знала почему. Гордость, наверное. Или глупая надежда, которую она гнала от себя все эти годы. Люба выросла, выучилась на фельдшера, вернулась в родную деревню. Родила Ванюшку. И Ванюшка стал для Анны всем светом в окошке. Белобрысый, вихрастый, с серьёзными серыми глазами. С Мишиными глазами. Анна никому об этом не говорила. Под полночь заглянула соседка, тётя Шура. Принесла пирогов и посидела рядом, держа Анну за руку. Говорила, что Ванька парень толковый, не пропадёт. Что мужики у нас бывалые, к утру найдут. Анна кивала и смотрела в окно. Потом соседка ушла, и Анна снова осталась одна со своими мыслями. …Ночь тянулась бесконечно. Дождь перешёл в мокрый снег. Время от времени Анна выходила на крыльцо и смотрела в сторону тайги. Ни одной ракеты. Только далёкие голоса: «Ва-а-ня-а!» Под утро она задремала на стуле. И не видела, как с дальней стороны деревни, от старой лесовозной дороги, к её дому шёл человек. Ваня уже не плакал. Он плакал вчера, когда понял, что заблудился. Потом плакал ночью, когда пошёл дождь. А теперь он сидел под большой елью, обхватив коленки. И только дрожал.