Помер бы ты уже, сынок.
Помер бы ты уже, сынок. Родился Мишутка в бедной крестьянской семье по ненадобности. Был он четвертым наследником. Пришлось отцу изрядно побегать в те хмурые, непогожие дни поздней осени, чтобы найти сыну крестных – никто не хотел идти в кумовья к бедняку. Но вот завернули младенца в старую юбку матери и понесли в храм. Батюшка нарёк мальчишку Михаилом и стал он с той поры полноправным гражданином деревни Чаруши, что в уезде Касимовском. Первое время жилось малютке несладко, и лишь со временем он свыкся со своей нерадостной долей на земле. В люльке его тряпьё пробирал мороз. Когда мать подолгу не давала еды, мучил голод. Сестрёнка, добрая душа, заталкивала ему в рот грязную соску, сделанную из чёрствого чёрного хлеба. Глаза ему выедал дым, валивший из печки. Долго и жалобно, с надрывом, голосил Мишутка. Подходила сестра и трясла люльку — ей ведь не хотелось возиться с братом. Головёнка Мишутки билась о перекладины, и рёв его становился громче. Сестрёнка в досаде шлёпала малыша и впихивала ему ржаную соску. Так Мишутка и подрастал — тщедушный да тоненький. Всё время он пищал, хныкал и скулил. На втором году жизни Мишутка слег — виной тому были и стужа, и грязь, и ржаная соска. С той поры он голосил целыми сутками. Ни матери, ни отцу, ни братьям не давал уснуть. Отец, которого ночью будил крик Мишутки, бранился и ворчал сердито. Одна мать болела за него душой, но и она нередко ночами, склоняясь над колыбелью, лила слёзы и шептала: — Помер бы ты уже, сынок. Помри, горький ты мой, помри. Но Мишутка не умер — жил себе да жил. До двух годов Мишутка не ходил. Летом мать вынесет его во двор, он усядется покрепче, вытянет ножки и начнёт грести ими, словно вёслами. По всей улице он ползал сиднем. Бывали и беды: как-то раз Мишутка слетел с крыльца и расквасил нос в лепёшку, а в другой раз свинья едва не съела мальца. С тех пор его стали звать «свиными объедками». Наконец Мишутка встал на ноги. Из него вышел озорной и бойкий пострел, хотя оставался он таким же худым и хлипким. На месте Мишутка не сидел никогда. Мать кричит — а его и след простыл. Лишь зимой он забирался на печь. Всё остальное время — во дворе. Наступила еще одна осень — с холодами и дождями, как и все прежние. Отец Мишутки, Степан, задумал сыграть свадьбу. Старшего сына пора было женить. Целую неделю гуляли. В хате у Степана гости не переводились. Являлись мужики и бабы, плясали, песни пели. В последний день гулянья молодые отправились к родителям невесты. Впереди шагали молодые и лузгали семечки; позади с песнями и пляской шла родня. То и дело все останавливались, чтобы выпить. — Сват, сватушка! Давай-ка вино пробовать! Не скисло ли? — угощал один другого. — Пей, чтоб курочки плодились, а пирожки не расползались! — Эх, лапти мои, лапоточки мои, знал бы я про вас... Ух-ли! — пускался в пляс Степан. — Гуляй, Ванька, пусть люди завидуют.- говаривал кум. – Эй, вы, несите гармошку! Душа плясать просит. Вась, Вась, сыграй, я спляшу. — Эх, поддам, так поддам! — наяривал гармонист.- А вы же, люди добрые, коли в рай хотите, подайте гармонисту копеечку! За всю свадьбу Мишутка хорошо подкормился. Хлеба было вдоволь, картошки тоже — и варёной, и жареной, а порой и мясо перепадало. С самого утра заберутся они с сестрой на печь, мать подаст туда чугунок, и сидят ребятишки, сопят над едой. Но счастье быстро кончилось. Свадьба отгуляла. Муку всю смололи. Хлеб-то есть, да молоть не на чем: ветра нет. Отправился Степан в соседнее село, на мельницу, что водой работает, и вернулся поздней ночью еле живой: лицо раздулось, точно пчелы его поели. Слёг Степан. И тут на всю семью обрушилась беда: девчонки, видно, простудились и тоже слегли. Одна мать в избе осталась на ногах. Хоть разорвись: Мишутка с печки кричит: — Мам, хлебца дай, кушать хочу. Девчонки стонут, Степан в бреду бормочет: — Глянь-ка, глянь-ка, Наташка, окна горят... Неси меня, неси отседова!