Первая жена была бесплодна, и он развелся. Вторая —родила ему двоих, но умерла. А потом...
Первая жена была бесплодна, и он развелся. Вторая —родила ему двоих, но умерла. А потом он кое-что понял... Они поженились рано. Ей — двадцать. Ему — двадцать три. Познакомились в райцентре на танцах. Она приехала из соседней деревни — тихая, с длинной косой, с глазами цвета речной воды. Он был местный — весёлый, шумный, первый парень на деревне. Гармонист. Балагур. — Всё, Петька пропал, — говорили мужики. — Окрутила его приезжая. А он и не спорил. Влюбился. Да так, что самому не верилось. Раньше за девками бегал — так, для смеху. А тут — как током ударило. Увидел её в клубе, в ситцевом платье, смущённую, — и всё. Ходил за ней три месяца. Провожал до общежития. Носил цветы. Стихи читал — чужие, из школьной программы, но от сердца. Она долго не соглашалась. Что-то её смущало. Может, разница — не в возрасте, а в характерах. Он — как ветер: сегодня здесь, завтра там. А она — как река: течёт медленно, но глубоко. Но он был настойчив. И она сдалась. Свадьбу сыграли шумно. Гуляли три дня. Мать Петра — дородная, властная Антонина — поджимала губы: «Невеста-то — ни роду ни племени. Кто её знает, чего от неё ждать». Но он не слушал. Ему казалось — вся жизнь впереди. Дом построят. Хозяйство заведут. Детей нарожают — троих, не меньше. Всё будет как у людей. Даже лучше. Первый год прошёл хорошо. Она оказалась работящей. Не пилила его за посиделки с мужиками. Не жадничала. Дом держала в чистоте. Готовила вкусно. И любила его — тихо, без громких слов, но так, что он чувствовал это каждый день. По тому, как она утром наливала ему чай. По тому, как встречала с работы. По тому, как ночью прижималась к плечу. Одно было плохо: детей не было. Сперва не тревожились. Думали — не получается сразу, бывает. Год прошёл — ничего. Два — ничего. На третий она сама забеспокоилась. Поехала в район, к врачу. Обследовалась. Вернулась — бледная, молчаливая. Он спросил: «Ну что там?» Она ответила: «Говорят, всё в порядке. Просто время нужно». Но время шло. Год за годом. Четыре года. Пять. А детей всё не было. Мать Петра начала донимать. Сперва намёками: «Что-то живота у Вальки твоей не видать. Может, порченая?» Потом — в открытую: «Сколько ждать-то, Петь? Баба в доме — для чего? Для детей! А эта что? Пустоцвет». Пётр отмахивался. Но внутри уже закипало. Не то чтобы он так уж хотел детей — хотел, конечно, как все. Но страшнее было другое: что люди скажут? Соседи. Родня. Мужики в гараже. У всех — дети. У одного — уже трое. У другого — двое. А у него — ничего. Как будто он не мужик вовсе. И он начал меняться. Сперва — молчал. Потом — стал раздражаться по пустякам. То суп недосолен. То рубашка не поглажена. То денег мало. Она терпела. Думала — устаёт, работа тяжёлая, бригадиром поставили, ответственность. Пройдёт. Но не проходило. Хуже того — он начал выпивать. Раньше — по праздникам, теперь — почти каждый вечер. Приходил навеселе, садился за стол, смотрел на неё тяжёлым взглядом. — Ну что, Валь? — говорил он. — Когда рожать-то будем? Или ты у нас вовсе пустая? Она молчала. А что тут скажешь? Однажды — это было на шестой год их брака — он пришёл совсем пьяный. Сел. Уставился. — Я тут подумал... Может, развестись нам? Она замерла с полотенцем в руках. — Ты о чём, Петь? — А о том, — он говорил с пьяной прямотой, — что детишек хочется. Своих. Настоящих. А ты — пустоцвет. Чего мне с тобой делать? Ждать, пока завянешь совсем? — Петь, я же обследовалась. Врачи говорят... — Что врачи говорят? — он ударил кулаком по столу. — Что здорова? А тогда почему? Почему у всех рожают, а ты нет? Может, до меня гуляла? Аборты делала? Вот теперь и не можешь! Она побледнела. Такого он ещё не говорил. — Ты же знаешь, что нет, — сказала она тихо. — Ничего я не знаю! — он встал. — В общем так: или рожаешь — или развод. Всё. Надоело. И вышел из дома. Хлопнул дверью.