— Мужику мясо надо, а не траву! Исхудал весь, смотреть больно!
— Мужику мясо надо, а не траву! Исхудал весь, смотреть больно! Анна Павловна ставит на стол очередной судок с котлетами и с осуждением косится на мою тарелку. Там запечённый лосось с брокколи — ужин, который я готовила час. Каждые выходные одно и то же. Она приезжает с судками, кастрюльками, банками. Кормит своего Игорешу так, будто он вернулся из голодного края, а не сидит за компьютером в тёплой квартире. — Спасибо, Анна Павловна, — говорю я в сотый раз. — Мы вообще-то нормально питаемся. — Норма-ально, — тянет она. — Рыбка да травка. Разве это еда для мужика? Вот у меня котлетки — это да. Мой сыночек на таких вырос. Её сыночку, между прочим, давно за тридцать. Он взрослый мужчина, который сам зарабатывает, сам бреется и сам, вообще-то, не жалуется на мою готовку. Но для Анны Павловны он навсегда исхудавший мальчик, которого злая жена морит брокколи. Я терплю. Улыбаюсь. Мою за ней судки. * * * С Игорем мы вместе уже несколько лет. Поженились, сняли, потом взяли свою квартиру. Живём хорошо, дружно. Одна беда — его мама. У Анны Павловны есть ключи от нашей квартиры. Игорь когда-то дал — на всякий случай, вдруг мы уедем, цветы полить, за котом присмотреть. Я была против, но промолчала. Зря. Потому что ключи для Анны Павловны — это не «на всякий случай». Это пропуск. Она приезжает, когда хочет. Заходит, когда нас нет. Наводит свои порядки, переставляет мои банки на кухне, «поправляет» шторы. — Я же по-хорошему, — говорит она, когда я пытаюсь возразить. — Мать я или кто? * * * В ту субботу у нас с Игорем была годовщина. Он накануне получил премию и, гордый, приволок из магазина кусок мраморной говядины. Настоящей, фермерской, с тонкими прожилками жира. Четыре тысячи рублей за кусок. — Смотри, — сиял он. — Завтра пожарю нам стейки. Средней прожарки, как ты любишь. Отметим по-человечески. Я убрала говядину в холодильник, на верхнюю полку, чтобы точно не перепутать. Мы легли спать в предвкушении красивого вечера. Утром Игорь уехал по делам — обещал вернуться к обеду и заняться стейками. Я тоже собиралась на пару часов, но дела решились быстрее, и я вернулась домой раньше, чем планировала. Открыла дверь — и с кухни потянуло знакомым запахом. Жареные котлеты. * * * Захожу. У плиты — Анна Павловна. В моём фартуке. На сковороде шкварчат её фирменные котлеты, жирные, в панировке. А на разделочной доске стоит моя мясорубка. И рядом — обёртка. Та самая. От мраморной говядины за четыре тысячи. Я застыла в дверях. Свекровь обернулась, увидела меня и — ни капли смущения. — А, приехала. Вот, котлеток сыночке нажарила. Из твоего мяса, я в холодильнике нашла. Хорошее мясо, не пожадничала на этот раз. — Анна Павловна, — выдавила я. — Это была говядина для стейков. Мраморная. Игорь купил на годовщину. — Да какие стейки, — отмахнулась она, переворачивая котлету. — С кровью эту вашу резину есть? Я вот прокрутила, батончика добавила, лучка. Котлетки — вот это еда. Я лучше знаю, как сыночке вкусно. Батончик. Она смешала фермерскую мраморную говядину с самым дешёвым батоном за копейки. И жарила из этого котлеты. * * * Первым порывом было закричать. Высказать всё. Но я знала, чем закончится — она бы включила режим оскорблённой матери, а виноватой оказалась бы я. Поэтому я сделала иначе. Достала телефон. Спокойно, будто просто фотографирую на память, сняла всю картину: сковороду с котлетами, мясорубку, обёртку от говядины и довольную Анну Павловну в фартуке.