Я пустила в дом погреться цыганку с ребенком. Уходя, она сказала: «Твоя пустота заполни...
Я пустила в дом погреться цыганку с ребенком. Уходя, она сказала: «Твоя пустота заполнится к осени» Это случилось в феврале. В тот год зима выдалась злая, с ветрами, которые забирались под куртку и выдували последнее тепло. Я жила одна. Уже полтора года как одна. Муж ушёл не к другой женщине, нет. Он ушёл к другой жизни. Сказал, что задыхается. Что ему нужно пространство. Что я слишком много хочу от него. А я хотела только одного: ребёнка. Но об этом потом. Дом у меня небольшой. Частный сектор на окраине Калуги, улица Полевая. Соседи через забор, собака Тучка во дворе, три комнаты и кухня с окном на сад. Зимой сад выглядел как кладбище деревьев. Голые ветки, серое небо, тишина. В тот вечер я варила гречку. Просто гречку с маслом. Телевизор бормотал что-то про погоду. Обещали минус двадцать три к ночи. Тучка залаяла. Не так, как на кошек. Не злобно, как на чужих мужиков. А растерянно. Будто не понимала, что делать. Я вышла на крыльцо и увидела их. У калитки стояла женщина. Невысокая, в длинной юбке до земли, в тёмной куртке поверх чего-то цветастого. Платок на голове, тёмный, с бахромой. На руках у неё сидел ребёнок. Лет двух, может, трёх. Закутанный в одеяло так, что торчал только нос. Красный нос. Цыганка. Я это поняла сразу. И первая мысль была: не открывать. Потому что все знают. Цыгане звонят, просят, а потом пропадают вещи. Или наговорят что-нибудь. Или начнут гадать, а ты и не заметишь, как отдашь кольцо с пальца. Но ребёнок. Маленький, замёрзший ребёнок на руках у матери в минус двадцать. Я открыла калитку. «Хозяйка, пусти погреться,» сказала она. Голос был тихий, без напора. Без той цыганской напевности, которую обычно показывают в кино. Обычный женский голос, уставший и хриплый от холода. «Ребёнок совсем замёрз,» добавила она. И посмотрела мне в глаза. Глаза у неё были тёмные. Почти чёрные. Но не хитрые. Просто глубокие, как колодец. Я кивнула. Отступила в сторону. Тучка даже не рыкнула. Прижала уши и ушла в будку. Вот это меня удивило. Тучка всех облаивала. Почтальона, соседку Валентину, даже мою маму. А тут молча спряталась. Мы зашли в дом. На кухне было тепло. Я подвинула ей стул ближе к батарее. Она села, не снимая куртки, и начала разматывать ребёнка. Это был мальчик. Чернявый, с круглыми щеками и огромными глазами. Он не плакал. Смотрел на меня внимательно, как взрослый. «Чаю?» спросила я. «Если можно.» Я поставила чайник. Достала хлеб, масло, банку варенья из вишни, которую летом закрывала по привычке, хотя есть его было некому. Поставила всё на стол. Она ела молча. Аккуратно. Отламывала хлеб маленькими кусками, мазала вареньем и давала мальчику. Тот брал двумя руками и жевал сосредоточенно, глядя на меня исподлобья. «Как его зовут?» спросила я. «Мирко.» «Красивое имя.» Она кивнула. Потом помолчала и спросила: «А ты одна живёшь?» Вопрос был простой. Но от него заныло где-то внутри. В том месте, где раньше жила надежда. «Одна.» «Давно?» «Полтора года.» Она ничего не сказала. Только посмотрела на стены. На кухне висели фотографии. Я и Серёжа на море. Я и Серёжа на чьей-то свадьбе. Серёжа с Тучкой на руках, когда та была щенком. Я не снимала их. Не потому что ждала его обратно. А потому что стены без них казались ещё пустее. Мирко доел хлеб и потянулся к варенью прямо ложкой. Мать мягко убрала его руку, но я сказала: «Пусть ест. Мне не жалко.» И он ел. Ложку за ложкой, серьёзно, как будто это была работа. Мы просидели так минут сорок. Я не спрашивала, откуда они. Не спрашивала, куда идут. Было понятно, что ответы мне не понравятся. А она не врала. Просто молчала. Потом мальчик уснул у неё на коленях. Она посмотрела на него, поправила одеяло и сказала: «Спасибо тебе. Пойдём мы.» «Куда? На улице минус двадцать с лишним. Оставайтесь до утра. У меня комната есть, чистая. Бельё дам.» Она покачала головой. «Нельзя. Нас ждут.» Я не стала спорить. Помогла ей замотать Мирко обратно в одеяло. Он даже не проснулся. Только причмокнул губами, как будто ему снилось варенье. В прихожей она обулась. Я протянула ей пакет.