Дед из непроходимой топи — 28 декабря 2025 г. в 08:11:45.203
Дед из непроходимой топи Тайга — не просто скопление деревьев и болот. Это — память которая иногда оживает. Не призраком или видением, а чем-то более осязаемым и оттого более тревожным — голосом из былого, плотью из забытой легенды. Особенно в тех местах, где карта пестрит белыми пятнами, отмеченными лишь одним словом: «болото». Такие места хранят свои истории не в книгах, а в шёпоте корявых сосен, в странных встречах и в предостережениях, которые передаются из уст в уста. Расскажу подобную историю, про одно событие, которое произошло в глухомани Вятского края, на стыке трёх районов — Верхнекамского, Омутнинского и Белохолуницкого. Ориентиром этого местам может служить нежилой ныне посёлок Ольховка на речке Чёрная Холуница. Места там на редкость дикие, сильно заболоченные, и оттого безлюдные. Осенью 1996 года мы втроём рубили там на заказ сруб для большой бани, в шестидесяти верстах от райцентра. Пристанищем нашим служила старая охотничья изба. Работа была нелегкая, и к вечеру, мы ценили тишину и покой. Сидели у потрескивающей печки, варили «грибовенку» — густую похлёбку из даров леса. В избе пахло дымом, сушёной травой и смолой. Комарье, хоть и начиналась осень, не давало покоя. Говорили мало, усталость брала своё. И вдруг — шаги за дверью. Не звериные, не осторожные, а твёрдые, человеческие. Дверь скрипнула, и в сгущающиеся сумерки порога вошёл старик. Вид его был… архаичен. Одет в посконную, домотканую рубаху и портки, заправленные в кожаные сапоги. Лицо — как корень вековой сосны, изборождённое морщинами, густая борода, глаза под густыми, седыми бровями глядели ясно и остро. Поздоровался он необычно, растягивая слова, с такими оборотами, которых в нашей речи уже лет сто как не услышишь: «Доброго здравия, люди добрые. Можно ль к вам на огонёк? Отдохнуть с дороги?» — Да чего ж нельзя-то, дедушка, проходи, — отозвались мы, подвинувшись. Присел он на лавку, погрелся. Разговорились. О деле нашем расспросил, о грибах, о звере. Речь его была мудрёной, но понять всё же можно было. И чем дольше он говорил, тем сильнее росло во мне недоумение. Откуда в этой абсолютной глухомани, где на сорок вёрст кругом ни одной живой души, взялся этот старик? Дедушка, а ты-то сам откуда? — не удержался я. — Места тут пустые, мы одни. Старик усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, знающее. — А я-то… с той стороны, — кивнул он в сторону окна, за которым уже чернела стена леса. — Со стороны голубых болот иду. Я насторожился. Местность вокруг я знал, исходил вдоль и поперёк за годы охоты. Но «голубых»… такого названия не слыхивал. — Не доводилось бывать на таких, — честно сказал я. — Хоть и кажется, что каждый угол здесь ведом. — Ве-дом, говоришь? — старик хмыкнул, — Ну, знаешь и знаешь. Весь вечер он провёл с нами, рассказывал о невиданных грибных местах, о полянах, где ягода «родится размером с кулачище», манил с собой: «Пойдём, покажу, тут ого-го какие места есть, вам и не снились». Но мы были при деле, сруб под баню рубить надо было, да и что-то внутри настораживало — слишком уж настойчиво звал он, особенно меня. На ночь остался, устроился на лежанке возле печи. Утром его не было. Исчез бесследно. Но самое странное — дверь была заперта изнутри на крепкую щеколду, а окно — крохотное, волку не пролезть, не то что человеку. Словно он растворился в воздухе дымной избы. Днём приехал хозяин этой избы, местный охотник, проведать нас и своё хозяйство. За обедом я, между делом, и рассказал про ночного гостя. Лицо охотника сразу стало жёстким. Он отложил ложку. говорит об одном: тайга живёт по своим законам, и человек, даже самый опытный, в нём — лишь гость. И у тайги есть голос. Порой он звучит шелестом листьев, рёвом зверя. А порой — странной, забытой речью нежданного гостя, который пришёл неизвестно откуда и ушёл неизвестно куда, оставив после себя лишь ощущение, что за привычной чащей мира притаилась иная, древняя и безмолвная реальность. И она смотрит на нас.