Полевая запись. Побережье Восточной Камчатки, март 2010 года. — 17 декабря 2025 г. в 06:11:38.032
Полевая запись. Побережье Восточной Камчатки, март 2010 года. Дневной переход по прибрежной полосе Охотского моря выдался утомительным. За спиной осталось верст двадцать тяжёлого пути на лыжах с перегруженными волокушами; ноги, проваливаясь в глубокий, рыхлый наст, просили отдыха. Справа, подобная крепостному валу, тянулась на необозримое расстояние высокая морская терраса, обрывистая и безжизненная. Лишь изредка её однообразную линию нарушали широкие горловины распадков, откуда к морю спускались реки, обрамленные узкой каймой пойменного леса. Воздух был тих, небо – подёрнуто тонкой, молочной пеленой, сквозь которую бледное мартовское солнце отбрасывало на снег длинные, неясные тени. Тишину нарушал лишь скрип лыж да далёкий, мерный гул прибоя. Впереди, в двух-трёх верстах, виднелось устье одного такого распадка с более солидной речкой – идеальное место для ночлега. Достал бинокль, дабы осмотреть путь. И тут взгляд мой зацепился за тёмную, движущуюся точку километрах в трёх впереди. Приглядевшись, различил фигуру человека на лыжах, а позади – нечто тёмное и два-три мелких пятна, мельтешивших рядом. «Промысловик с собачьей упряжкой», – мелькнула первая мысль. Остановился, наблюдая. Через несколько минут фигура неожиданно свернула влево, в сторону распадка, и, словно уменьшившись в размерах, стала быстро удаляться вверх по склону, вглубь ущелья, пока окончательно не скрылась за частоколом лиственниц и каменных берёз. Собаки последовали за ним. Всё вокруг вновь погрузилось в безмолвие. Мысль о скорой ночёвке в тёплой избе, о которой, несомненно, должен позаботиться всякий местный житель в этих глухих местах, заставила меня отложить разбивку лагеря. Прибавив ходу, я преодолел разделявшее нас расстояние примерно за полчаса. Не снимая рюкзака, пересёк занесённую снегом реку и углубился в пойменный лес, направляясь к тому месту на склоне, где скрылся незнакомец. Снег здесь был глубок и чист, без единой протоки. Пройдя с триста метров, я вышел к подножию ущелья – и замер в полном недоумении. Никакой лыжни не было. Ни следа человека, ни следа собаки – ни единого отпечатка на девственно белом, ненарушенном полотне снега, простиравшемся от самой кромки прибоя до темнеющего впереди леска. Осмотрелся кругом: вправо и влево – та же картина. Ни снегопада, что мог бы заметать следы, ни сильного ветра не было; разве что лёгкая, едва ощутимая позёмка струилась у самой земли. Постояв несколько минут в немом раздумье, ощутив странную, леденящую душу тишину этих мест, я повернул обратно, к реке. Там, в сухом лесу, и устроил свой одинокий ночлег. Весь вечер я курил у костра, размышляя о призрачных путниках и о тех необъяснимых явлениях, о которых так часто слышишь в тайге от коренных жителей, но редко сталкиваешься сам. Наутро, выглянув из палатки, я вновь увидел ту же картину: к морю от ущелья двигалась знакомая фигура с тремя собаками. На сей раз, не мешкая, подал сигнал выстрелом в воздух. Минут через десять ко мне подошёл человек – плотный, коренастый, с обветренным лицом цвета морёного дуба и спокойными, внимательными глазами. Это был местный охотник-камчадал, промышлявший соболя. Познакомились, разговорились у огня. Изба его, как я и предполагал, стояла в версте вверх по реке. На вопрос о вчерашнем происшествии он лишь усмехнулся, неторопливо раскуривая трубку. – Хиус, – сказал он просто, кивнув в сторону распадка. – В этих местах, батенька, с полудня и до самой ночи дует из ущелий к морю низовой ветер-поземка. Сильный, ровный, будто метлой подметает. След, оставленный даже полчаса назад, он сровняет так, что и родимая мать не признает. Вы, видать, как раз меж ним да мной угодили. Он сзади меня шёл, всё и замел – и мою лыжню, и собачьи потычки, до самого леска. Не привидение я, а плоть да кровь. Хотя… – он задумчиво покосился на тёмный провал распадка, – …здешние старики говаривали, что в таких ветрах иногда и нечистая сила гуляет, сбивает путников с пути. Кто их знает.