на похороны Генке-пьянице скидывались, дык больше всех дала! Что, алкашей тебе жалко? О...
на похороны Генке-пьянице скидывались, дык больше всех дала! Что, алкашей тебе жалко? Он же просто так небо коптил! – в унисон проорали женщины. - Живой же человек-то. Родным горе. Надо проводить. Мать-то у него без денег совсем. А детишки - они ж маленькие, пусть играются да смеются. Это страшно, когда тишина, - прошептала тетя Лина, прижимая к себе бидончик. Она была такая маленькая, почти по пояс им. - О себе бы подумала. Твой-то инвалид не сегодня-завтра загнется! Учти, не копейки не дадим! – прокричала одна из женщин. Как ее звали? Уже не помню. Помню только, что тетя Лина вдруг громко дрожащим голосом промолвила: - Не надо Вовочку моего трогать! А дальше я не могла молчать, чувствуя: происходит что-то нехорошее! - Не смейте так с тетей Линой разговаривать! Иначе я вам покажу! – выбежала вперед, заслонив собой тетю Лину. - Какая вредная девочка! Мы тебя сейчас как отшлепаем! Ну-ка, иди сюда! – одна из тетенек поймала меня за руку и потащила к себе. Тетя Лина пробовала ее остановить. И тут раздался свист. Это бежали ребята: Кешка и все остальные. Рука разжалась. Меня отпустили. Встав кружочком вокруг тети Лины, мы хором проговорили: - Никогда ее не обижайте и не говорите плохих слов! Иначе будете с нами дело иметь! Тетя Лина наша! - Хулиганье малолетнее! – прошипели женщины и ретировались. А тетя Лина продолжала нас обнимать. Мы не были хулиганами, нет. Просто были один за всех и все за одного. И детскими сердцами почувствовали, что тете Лине сделали больно. Так сейчас продолжают делать больно многим. Добрым людям, которые немного не от мира сего. Тем, что кормят птичек, подают бездомным, отдают последнее кому-то, зная что самим не на что хлеба будет купить. Но отдают. Потому что чуткие, жалостливые, очень добрые. Их чуть ли не юродивыми считают. В цене теперь сила, наглость, хамовитость. Вот таким слова не скажут. Уважают, боятся. А того, кто в силу характера отпора дать не может, надо гнобить, издеваться, лезть в чужую жизнь, учить. И недоумевать, зачем на последние деньги кто-то угощает ближнего своего. Можно же себе оставить. Так же лучше. И идут люди зачастую по головам. Не замечая чужих слез, боли. Делая пакости, злорадствуя. Беззвучно стонет этот мир, планета плачет, понимая: нарушается баланс гармонии. Мы же должны жить дружно! Тетя Лина через год уехала из города. Ее муж умер. А родственники забрали ее к себе. Мы рыдали всем двором. Перед отъездом она раздала нам вафельки, плакала, целовала всех. Подарила большую коробку с фантиками. Наказала сделать секретики – раньше делали такие, брали фантик, цветочек, кусочек бутылочного стекла и закапывали в землю. Потом ладошкой раскапывали - было красиво. Еще подарила нам свое фото, одно на всех. Его договорились хранить по очереди. - Приеду через год – проверю. Чтобы были на месте! – махала нам рукой тетя Лина, уходя в закат. Она тащила чемодан, который, кажется, был больше нее. Сзади бежал ее пуделек. Знаете, тетя Лина больше не приехала. Мы старательно берегли секретики, но их стало некому показывать. Никто больше не кормил нас конфетами и не называл «деточки». Росли, учились, взрослели. Гуляли, смеялись. И только иногда возникала пауза. И слезы наворачивались на глаза. Когда вспоминали тетю Лину... Последний раз условились встретиться год назад, в прежнем дворе. Импозантный Иннокентий уже стал управляющим в банке. Ольга – международным переводчиком. Остальные ребята разъехались, связь потерялась. Того дома уже не стало. На его месте высилась новостройка. Там, прямо в дорогом костюме под недоуменные взгляды прохожих присел на колени и стал разгребать землю Кеша. - Что ищешь? – улыбнулись мы с Олей. - Секретики. Те самые, тети Лины. Столько времени прошло, а все щемит в груди. Где она? Жива ли? Я пробовал справки навести, не удалось. Иной раз сижу на совещании, а она перед глазами. Гладит меня по голове, конфету сует. Жена из-за границы столько сладостей привозит, а я их не ем. Все хочу ту конфетку, из детства. Самая вкусная была. Да, девчонки, а вот