Жуткая, невыносимая смерть живого существа была прямо передо мной и не было от неё ника...
Жуткая, невыносимая смерть живого существа была прямо передо мной и не было от неё никакого спасения. - Папа! – позвал я. – Посмотри, что тут! Отец пришел, взял широкую совковую лопату-«подборку» и куда-то отнес тело теленка. Куда, я даже не хотел знать. Немного покрасневший, он стал грузить навоз на тележку вместе со мной. Папироса, которую мама презрительно называла «соской», дымила в его рту. - Это ж надо было быть такой сволочью, чтобы убить теленка! – сказал я, не в силах сдерживать что-то. Наверно, слёзы. Отец молчал и продолжал швырять навоз в тележку. - Изуверы какие-то! Изверги… Я был начитанный мальчик. «Соска» дымилась. Отец молчал, краснел и продолжал работать. Несколько лет спустя я узнал нелишние подробности жизни и смерти. Услышал смертный мужской визг хряка-борова Борьки, загнанного не без моей помощи передом в неподвижно лежащую на боку железную бочку так, что из нее торчал только его зад. Борька пытался опереться на округлый пол, но передние ноги скользили, а задние мы держали что есть сил. Он орал благим матом пока девушка-ветеринар аккуратно дезинфицировала йодом выпуклые овалы его мошонки, а затем разрезала их, вывернув из кожаных мешков два голубоватых, опутанных кровеносными сосудами яйца. Чуть позже я разделал первую в своей жизни тушу свиньи, погрел руки на ноябрьском морозе в ее горячем чреве за клубком разноцветных кишок возле двух полосок подпозвоночной вырезки, прозванной в народе «ленивкой». Именно тогда я стал понимать, откуда в навозной куче взялся мертвый теленок. Нетель, которую зарезали осенью из-за недостатка сена, была стельной, беременной. Маленькой зародыш новой жизни выбросил в навоз мой папа. Думал, наверно, что несозревший плод перепреет, сгниет, или просто забыл спрятать в тот хлопотный «забойный» день. Я все собирался сказать отцу, что плохие слова, которые я тогда говорил, были сказаны по незнанию, предназначались не ему. Но сначала стеснялся признаться в своей неправоте, как подросток, потом, когда стал старше, всё было некогда, а потом уже, после отцовского инсульта, было поздно. Красулю через пару лет после того несчастливого года собирались заколоть, потому что она, и без того не самая продуктивная, стала давать все меньше молока. Мама наотрез отказалась от перспективы употреблять всей семьей в пищу корову, которую она доила больше 10 лет. С которой бранилась, когда она вредничала, которую кормила белым мякишем, мыла вымя, вытирала чистым полотенчиком, тягала за розовые длинные соски. Корову, с которой она сроднилась. Решено было сдать корову «на колбасу», на убой. Приехал грузовик с высокими бортами. К его кузову приспособили доски-сходни, но упрямая Красуля, которую тащили за веревку четыре взрослых мужика, наотрез отказалась заходить в кузов. Она мычала, мотала головой, к рогам которой привязали веревку, оступалась на сходнях, валилась то набок, то на передние ноги. Мама сначала смотрела на эту муку из окна, а потом заревела и убежала в дальнюю, нашу с сестрой комнату, чтобы не видеть, не слышать прощального красулиного рева. Вышла только вечером. Надо было готовить нам ужин. Как-то жить. Умница Жулька умерла свой смертью. В своем собачьем раю она продолжает охотиться на какую-то небесную дичь, перепелов или куропаток. Надеюсь, там нет крыс