#Воскресные_чтения
#Воскресные_чтения Я, СКОТИНА Мне было лет 10, когда я обнаружил мертвого теленка в куче навоза. Огромная, она начинала возвышаться над крышей нашей стайки с середины зимы. В холодном скотном дворе с поздней, мерзлой осени стояли, пили, жевали сено корова, нетель, годовалый бычок, овцы, свиньи… Отец иногда привозил солому с колхозных полей. Корова Красуля, хозяйка скотного двора с вывернутым в весенних боях рогом, солому не ела, но лежала на ней с удовольствием. Она вообще была привередой, врединой. Могла легко опрокинуть копытом полный подойник со своим теплым, жирным молоком. За необыкновенный вкус молока ей всё прощалось. Если Красуле не нравилось сено, она выдергивала его из кормушки, стаптывала ногами, перемешивая с лепешками говна и мочой. Эта могучая природная смесь и называлась навозом, который особенно ценился весной, когда по всей деревне начинали выкладывать грядки под парники, удобрять огороды под картошку, которой тоже надо было вырастить много, чтобы прокормить животинок. В тот год лето выдалось противным, холодным. С сеном не угадали: скосили в хорошую погоду, а следом пошли дожди. Мы переворачивали вручную чернеющие, никак не сохнущие валки травы один раз, другой… Сено не сохло. Метали мелкие копёшки на составленные в треногу березовые колья, пересыпали крупной солью, подкашивали какие-то мелкие полянки, неудобицы, до которых никогда не доходили с косой. Кое-как набрали два плохоньких зарода, а надо было минимум три, лучше четыре. С первыми морозами исчезли из стайки нетель, овцы, остались только корова и бычок. Меня, маленького, к забою скота еще не подпускали, берегли детские чувства. Наказывали сидеть в общей с сестрой комнате и не путаться под ногами. Зима выдалась холодной. Собака Джульетта (угадайте, кто придумал имя), сокращенная в сельском быту до Жульки, в дикие морозы дожидалась, когда Красуля уляжется на соломенную подстилку, и укладывалась спать на огромное теплое брюхо коровы – грелась. Красуля, которая никогда не терпела фамильярностей, Жульке прощала всё за удивительное умение «давить крыс». Грызуны всех мастей сбегались в стайки по зиме в поисках еды, но помесь дворняги и сибирской лайки оказалась гремучей. Жулька вытягивалась в дрожащую струнку, когда видела жертву, породисто поджимая одну лапку, и бросалась на крысу внезапно, мгновенно лишая её жизни. Прелое, пахнущее гнилью сено, Красуля ела плохо, безжалостно выкидывала из кормушки себе под ноги, словно издеваясь над всеми нашими каторжными летними трудами. Спасала картошка, чудом раздобытый в колхозе комбикорм и хлеб. Конечно, им призывали не разбрасываться, напоминали в школе про «125 блокадных грамм», но жизнь в сибирской деревне брала своё. Навоза из-за плохого сена в тот год было особенно много. Я, мальчишка, ненавидел эту вонючую работу, отбивать тяжеленым ломом замерзшие лепешки коровьего говна, сгребать их вместе с промокшими подстилками лопатой с вилами к выходу, выбрасывать на улицу в навозную кучу, которая поднималась все выше и выше… Весной начинали вывозить эту кучу в ближний небольшой огород, транспортировать на дальние поля, делиться с соседями, у которых этого «добра» не было или не хватало. Навоз, слежавшийся за зиму, в центре кучи начинал парить, почти гореть, приобретать жирный, яркий, почти оранжевый цвет. Поднимая очередной дымящийся от жары пласт, я увидел маленького, совсем маленького теленка. Он был меньше тех телят, что заносили в дом в марте, когда телилась Красуля, но похож на них. Те были ростом выше табуретки, мокрые, неуклюжие, скользили своими копытцами по крашенному полу кухни, когда пытались встать на ноги, привязанные к стене старыми женскими чулками, а потом и изношенными до дыр «дедероновыми» колготками. Но этот теленок не шевелился, хотя был невредим. Кто-то ужасный выбросил его в кучу нашего навоза, где он сначала замерз, а теперь, весной, отогрелся и лежал передо мной мокрый, как те, живые, смотрел невидящим синим глазом прямо в небо.