Охотники и рыболовы | Таёжная романтика ®

Вот история о старой тропе, которая вела меня не только через тайгу, но и через время — к истокам, о которых я почти забыл. Та тропа начиналась за старым кедром, в нескольких километрах от моей избы. Я проходил мимо неё несколько раз, но никогда не сворачивал. Дед говорил, что она ведёт к старому стойбищу, где жили эвенки ещё до революции. Но я считал это легендой, пока однажды не решил проверить. Буран бежал впереди, нюхал следы, иногда останавливался, поглядывая на меня. Тропа петляла между лиственницами, пересекала ручьи, уходила в глубь тайги. Через час я вышел на поляну, заросшую иван-чаем, и увидел остовы чумов. Деревянные жерди, сгнившие у основания, торчали из земли, будто старые кости. Я присел, провёл рукой по обгоревшему камню — когда-то здесь был очаг. Я сидел на этом камне…

Вот история о весенней охоте на глухаря — о том, как тишина и терпение становятся главными орудиями, а сама охота превращается в таинство. Весенняя охота на глухаря — это не просто промысел, это целый ритуал. В конце апреля, когда снег уже сошёл, но ночи ещё холодные, глухари начинают токовать. Их песня — низкое, глухое, переливающееся "тэ-кэ-кэ-кэ-кэ" — разносится по тайге за версту. И чтобы подобраться к птице, нужно терпение, умение слиться с лесом и ничем не выдать себя. В ту весну дед взял меня с собой на глухариный ток впервые. Встали затемно, ещё до рассвета. Я шёл за ним по влажному лесу, стараясь ступать бесшумно. Дед то и дело останавливался, поднимал руку, прислушивался. Я тоже слушал — и постепенно начал различать в тишине далёкое, едва слышное пение. Когда подошли ближе, д…

Вот история о строительстве первой избы с дедом — о том, как каждое бревно, каждый стежок мха стали уроками на всю жизнь. Мне тогда было тринадцать, когда дед сказал: «Хватит по чужим углам мыкаться. Будем свою избу ставить. Настоящую, таёжную, чтоб и внукам твоим хватило». Я обрадовался, не представляя, что меня ждёт. Работа началась в июле, когда комары стихли, но солнце ещё жарило. Дед выбрал место на сухом пригорке, у ручья, под защитой старого кедрача. «Чтобы вода рядом, чтобы ветер не продувал, чтобы соседи не мешали», — пояснил он, показав на ручей и на вековые кедры вокруг. Первым делом — рубить лес. Дед водил меня по тайге, учил выбирать лиственницу. «Смотри, — говорил он, останавливаясь у дерева. — Ствол прямой, сучков мало, смолы много. Такая простоит сто лет». Мы валили дер…

Вот душевная история о том, как весенняя капель стала для меня самым важным разговором в году. Та зима была долгой. Она тянулась, как старая, уставшая песня, и казалось, что ей не будет конца. Февраль перевалил в март, но морозы держались, снег лежал плотный, и даже днём солнце грело едва-едва. Я сидел в избе, чинил снаряжение, перебирал капканы — и чувствовал, как усталость копится внутри, как хочется перемен. И вот однажды утром я проснулся от нового звука. Не от воя ветра, не от треска мороза, а от чего-то другого. Я прислушался — капель. Где-то за окном, на южной стороне крыши, таял снег и падал вниз, звеня о жестяной подоконник. Кап-кап-кап... Ритмично, настойчиво, радостно. Я вышел на крыльцо. Снег вокруг избы начал оседать, на ветках появились прозрачные сосульки, с которых тоже…

Вот душевная история о том, как обычная пуговица вернула меня к истокам и напомнила о главном. Тот зимний вечер был особенно тихим. За окном — мороз под сорок, ветер едва шевелит заиндевелые ветки, а в избе тепло, пахнет дымом и смолой. Я сидел у стола, чинил старую телогрейку. На ней оторвалась пуговица, самая верхняя, та, что у ворота. Мелочь, а без неё ветер задувает за шиворот. Я полез в коробку с мелочами — там у меня хранились гвозди, крючки, кусочки кожи и старые пуговицы. Перебирал, искал подходящую, и вдруг наткнулся на одну — медную, с орлом, старую, потемневшую от времени. Я взял её в руки, повертел. И узнал. Это была пуговица с отцовского бушлата, который он носил ещё на войне. Я замер. В руке — маленький кусочек меди, а за ним — целая жизнь. Отец в этом бушлате шёл по тайг…

Вот душевная история о том, как старая книга в таёжной избушке стала для меня самым важным собеседником долгими зимними вечерами. В избушке на дальней заимке, куда я приезжал на промысел, на полке, под слоем пыли, стояла старая книга. Кожаный переплёт потрескался, страницы пожелтели, пахли временем и дымом. Я взял её в руки, прочитал название — «Записки охотника» Тургенева. Та самая, что мы учили в школе, но тогда я её не понял, не прочувствовал. Зимними вечерами, когда за окном выла метель, а печь гудела и потрескивала, я садился у стола, зажигал керосиновую лампу и открывал книгу. Читал медленно, перечитывая каждую строчку. И вдруг мир за страницами оживал. Те же леса, те же охоты, те же разговоры у костра. Только происходило это сто лет назад, в другой стране, но в той же тайге, с те…