Сборы начались в конце сентября. Я перебрал снаряжение, проверил капканы, наточил ножи....
Сборы начались в конце сентября. Я перебрал снаряжение, проверил капканы, наточил ножи. Ружьё протёр, смазал, пристрелял ещё в городе. Соболь — зверь хитрый, требует точности. Пёс мой, старый лайка по кличке Буран, чуял сборы — крутился под ногами, повизгивал, заглядывал в глаза. Он знал: скоро уйдём надолго. В тайгу заезжали на лодке, пока река не встала. Груз — два мешка муки, соль, порох, крупы, сухари. Капканы, лыжи, тёплая одежда. Буран сидел на носу, высунув язык, ветер трепал его рыжую шерсть. Осень стояла золотая, лиственницы горели жёлтым, воздух был прозрачен и звонок. Избушка встретила нас запахом застоявшегося воздуха и мышиной возни. Два часа ушло на то, чтобы вымести сор, протопить печь, натаскать воды из ручья. Буран обошёл каждый угол, обнюхал, поскрёб лапой порог — обозначил, что место наше. Я повесил ружьё на рогатину у двери, разложил капканы, развесил сушить портянки. Первую неделю не охотился — обустраивался. Рубил дрова, ладил поленницу, конопатил стены свежим мхом. Ходил по окрестностям, рубил новый путик. Буран бежал рядом, иногда срывался в лес, гонял белку или рябчика, возвращался весёлый, счастливый. К середине октября выпал первый снег. Лёгкий, пушистый, он сразу преобразил тайгу. Я поставил первые капканы — на старых путиках. Буран помогал по-своему: находил свежие следы, взлаивал, показывал направление. Первый соболь попался через пять дней. Крупный, тёмный, с серебристой искрой на груди. Буран нашёл его ещё в капкане, замер, поднял лапу, замер — стойка, как у легавой. Я подошёл, снял зверя, погладил пса по загривку. Хорошая работа. Вечером Буран получил двойную порцию каши с мясом. Дни потянулись своим чередом. Подъём затемна, растопка печи, чай, сборы. Проверка капканов — десять, пятнадцать километров на лыжах по заснеженной тайге. Буран бежал впереди, нырял в сугробы, вылетал оттуда обсыпанный снежной пылью. Иногда приносил рябчика — подранка, которого упустил. Я брал, кивал, благодарил. Собака должна знать, что её труд ценят. Бывали дни пустые. Капканы зияли нетронутыми, соболь уходил в глухие места, прятался от ветра и мороза. Я возвращался злой, усталый, голодный. Буран ложился у порога, клал голову на лапы и смотрел на меня понимающими глазами. В них не было осуждения, только терпение. Он ждал. И я ждал. Одиночество в тайге — особая вещь. Это не тоска по людям, не пустота. Это наполненность. У тебя есть время думать, вспоминать, разговаривать с собакой, читать следы, слушать тишину. Иногда я включал маленькое радио — голоса из большого мира казались далёкими и чужими. Я выключал его через пять минут. Тишина была роднее. К январю ударили настоящие морозы. Сорок градусов, не меньше. Дрова горели быстро, печь приходилось топить дважды за ночь. По ночам я слышал, как лопается от мороза лес, как где-то скребётся под полом мышка — живая, тоже ищет тепла. Промысел шёл ровно. Соболь попадался не часто, но шкурки были хорошие, тёмные, густые. К февралю у меня накопилось пятьдесят шкурок. Не рекорд, но на хлеб и соль хватит, и на новое снаряжение останется. Однажды в метель я не пошёл на промысел. Сидел у печи, чинил рукавицы, перебирал патроны. Когда выходил на улицу, Буран лежал рядом, изредка поднимал голову, прислушивался к вою ветра. Я говорил с ним — о том, как мы здесь живём, как хорошо, что есть друг у друга, как не хватает иногда человеческого слова, но не настолько, чтобы менять эту жизнь. К весне, когда солнце стало пригревать, а снег оседать, я начал сворачиваться. Последние капканы снял, шкурки упаковал, избу прибрал. Оставил на полке соль, спички, сухари — для следующего сезона, для себя или для того, кто придёт после. В последний вечер я сидел на крыльце, смотрел, как садится солнце за дальний хребет. Буран сидел рядом, положив голову мне на колено. Полгода мы здесь. Полгода тишины, морозов, погонь, удач и провалов. Полгода настоящей жизни. Простой, честной, без обмана.