Вот история о том, как дед учил меня чинить лыжи — умению, без которого в тайге не выжить.
Вот история о том, как дед учил меня чинить лыжи — умению, без которого в тайге не выжить. Та зима выдалась снежной. Лыжи то и дело обламывались — то носок треснет на наледи, то скользящая обшивка отойдёт. Дед ворчал: «Купили фабричные, а они хуже самодельных. Никуда не годятся». Но чинить приходилось. Он сидел у печи, положив лыжу на колени. Я рядом, смотрел. В руках деда топорик, нож, шило, береста, смола. Он строгал, подгонял, прилаживал. — Смотри, — говорил он. — Треснул носок — не выкидывай. Найди кусок бересты, наложи заплатку, примочи смолой, затяни жилкой. Крепче новой будет. Он показывал, как снимать мерку, как парить бересту, чтобы стала мягкой, как варить смолу из сосновой живицы. Я запоминал, но руки не слушались. Нож то и дело соскальзывал, береста рвалась, смола капала на колени. — Не торопись, — учил дед. — Торопливый в тайге — мёртвый. Каждый узел, каждый стежок делай на совесть. Лыжа — твои ноги. Испортишь ноги — не уйдёшь далеко. К вечеру лыжа была готова. Дед дал мне её в руки, я провёл пальцем по заплатке — гладко, ровно, ни зазубринки. — Теперь сам, — сказал он и пододвинул вторую, сломанную лыжу. Я взялся. Строгал, подгонял, парил бересту, варил смолу. Дед сидел рядом, молчал, только иногда поправлял. Через час лыжа была готова. Не так красиво, как у деда, заплатка кривовата, но крепко. — Сойдёт, — кивнул дед. — На первый раз. Научишься — лучше сделаешь. Утром мы пошли на лыжню. Моя заплатка держалась. Я шёл и чувствовал гордость — не за добычу, а за то, что сам, своими руками, починил. Дед шёл впереди, не оглядывался, но я знал — он доволен. С тех пор я чинил лыжи сам. И капканы чинил, и обувь, и снаряжение. Дедова наука пригодилась не раз. И сейчас, когда вожу внука в тайгу, учу его тому же: «Не спеши, делай на совесть. Твои руки — твоё спасение. Научишься — не пропадёшь».