- Слышь, канонада, - сказал Гриша, выдергивая жену из тягостных дум.
- Слышь, канонада, - сказал Гриша, выдергивая жену из тягостных дум. - Слышу. Чтоб они все там пропали, ненавистные. - Она подошла к иконам, перекрестилась и тихо добавила: «Прости, Господи, за слова такие. Вразуми бестолковых». И разошлись по комнатам, готовиться ко сну. Среди ночи Людмилу растолкал муж. - Люд, ты слышишь? Что с ним? Со двора доносился леденящий душу вой. Тузик выл, не умолкая, вкладывая в этот крик всю свою пёсью душу. На улице царила кромешная тьма, и лишь бледный свет неполной луны струился в открытое окно. Наступившая осень была еще теплой, но в воздухе уже висела предутренняя прохлада. Люда, не накинув даже халата, в одной ночной рубахе выскочила во двор .Подойдя к вольеру, она распахнула дверцу. Вой прекратился, сменившись глухим, тревожным скулежом. - Что ты, родной? Что тебе причудилось? - женщина шагнула внутрь и протянула руку, чтобы потрепать его за шею. Но Тузик внезапно рявкнул и с силой ткнулся мордой в её бок, заставляя отступить в глухой угол вольера. - Прекрати! Фу! - отмахнулась она, но пес не унимался. Вся его туша дрожала от низкого рыка, и он снова и снова настойчиво толкал её, загоняя в самый дальний угол. В этот миг донесся тонкий, свистящий звук, прорезавший тишину. И тут же мир вздрогнул от оглушительного взрыва. Последнее, что запомнила Люда, - огромная мохнатая тень, накрывшая её с головой. Очнулась она лишь тогда, когда с её тела стаскивали что-то невероятно тяжелое и мокрое. Она открыла глаза и увидела окровавленную шерсть. Сознание отказывалось понимать. В лицо ударил луч фонаря. - Жива! - крикнул фельдшер Степан. - Быстрее сюда! Несите одеяла! Собачье тело с глухим стуком сбросили с неё на деревянный пол. Люду на носилках выносили из разрушенного вольера. Она медленно повернула голову и увидела свой дом. Вернее, то, что от него осталось - пылающий остов. Прямое попадание. И тут до неё всё дошло. Тузик… Он почуял беду. Он загородил её собой, приняв на свое большое верное сердце весь удар осколков. Осознание, жгучее и беспощадное, пронзило её в одно мгновение, и она снова провалилась в черную, бездонную пустоту. Она не помнила, что было потом. Смутная карусель образов: их куда-то везли, вокруг суетились, плакали, кто-то пытался звонить по мобильному телефону. Но для Люды время остановилось, зациклившись на одном дне. Он прокручивался в её сознании снова и снова, как заевшая киноплёнка: Сашка, резвящийся во дворе; Галина, с запыленными мукой руками, раскатывающая тесто; Гриша, латающий изъеденный молью ватник; благодарные, живые глаза матери… и пронзительный, леденящий вой Тузика. Больше никого не осталось. Лишь она и всепоглощающая боль, которая стала её второй кожей. Она сидела на стуле, с накинутым поверх одеялом, в незнакомом казённом здании, всё в той же ночной рубашке, в которой вышла к псу. К ней подошли девушки-волонтёры, мягко спрашивая о размере белья. Но Люда не слышала. Её карие глаза, казалось, уставились в пустоту, в самое нутро собственного горя. Ни один мускул не дрогнул на её осунувшемся полном лице. Тёмные, давно нечесанные волосы, тронутые у корней сединой, небрежными прядями падали на плечи. - Женщина, вам какого размера нужно бельё? - повторила одна из девушек. - Она не отвечает, - тихо сказала другая женщина-беженка. - Говорят, у неё вся семья сгорела в доме… С тех пор и не говорит. А Люда снова и снова проживала тот самый день. Единственный, что у неё остался. Наталья Караваева