Та бабка-дурёха, пока была в шоке, так голосила: «Стёпка, отстань! Дай помереть спокойн...
Та бабка-дурёха, пока была в шоке, так голосила: «Стёпка, отстань! Дай помереть спокойно! Господи, прими рабу твою грешную!» - что фельдшер, зашивая ей бедро, хрипел сквозь зубы: «За такие выбрыки тебя, бабуся, в дурку надо, а не в рай!» Лукьяновна смолкла, стиснув зубы. А когда выписывалась, расплакалась и сказала, что до скончания века будет молиться о здравии Степана. Вот так и жили в Енакиево. Ополченцев в городе почти не видели - они там, на передовой, воевали. Но слух упрямо полз: «Продержимся. Наши придут с России, и мы победим». Однажды ГРОЗ Петро Данилко прикатил на лязгающем БТРе, отбитом у врага. И словно в мирное время, катал вокруг двора смеющуюся детвору, на час вернув им кусочек украденного детства, хотя детство уже стало другим, военным. Тузик лаял. Тузик был ласковым великаном, и его простецкая кличка совсем не подходила этому царственному алабаю. Гриша смастерил для него на загляденье просторный вольер из железа и дерева, но пёс всей душой тянулся на волю. Он обожал бывать у зарослей малины и объедал ягоды с такой аккуратной осторожностью, что для пса его исполинских размеров это казалось настоящим чудом. Но главным его чудом была верность и доброта, особенно к маленькому Сашке. Постреленыш вскарабкивался к нему на спину, и Тузик, затаив дыхание, возил его по двору, молча терпя, как малец вцеплялся ручонками в его мохнатую шкуру. Соседи, бывало, ворчали: негоже, мол, такого зверя к ребёнку пускать. Но Григорий воспитал Тузика с щенячьих лап и знал, на что способно это умное и преданное сердце. И потому в его дворе этого пса никто не боялся. Людмила отнесла ему ведро с едой - пса кормили один раз в сутки. Поставила миску и повернулась уходить, а за спиной уже раздавалось довольное похрюкивание. Женщина невольно улыбнулась: «Ну вот еще один поросёнок у меня, бесполезный». Она посмотрела на смешного гиганта и добавила уже мягче: «Точь-в-точь как поросёнок, только толку с тебя...» Защелкнула засов вольера и пошла по своим делам. К ужину Галина зарубила курицу, накатала из солнечных желтков тонкой, как паутинка, лапши и сварила густой, наваристый суп. Людмила покормила мать. Та была полностью парализована и не могла говорить, но глаза старухи жили своей тихой жизнью. Именно в них Люда и прочла безмолвную благодарность. Вытерла матери рот, нежно поцеловала в лоб. Сашку уже укладывали спать. Григорий, склонившись над ватником, зашивал дыры, проеденные молью. Галина возилась у печи. Люда присела на стул, сложила свои натруженные руки на коленях и тяжело, по-бабьи, вздохнула. «Кабы не война, вот бы такой вечерок - он прямо к душе ложится. А так... муторно на сердце», - подумала она.