рбурга, что ж, это может быть интересно и полезно, особенно сейчас, когда всё так неопр...
рбурга, что ж, это может быть интересно и полезно, особенно сейчас, когда всё так неопределённо. *** – Дарья Николаевна, – поклонился князь, увидев богатую помещицу. – Князь Дашков, – промолвила она, протягивая руку для поцелуя. – Какой неожиданный визит. Чем обязана? – Дарья Николаевна, – Владимир коснулся губами тыльной стороны её ладони и выпрямился. – Путешествуя по этим краям, не мог не засвидетельствовать вам своё почтение. Мой батюшка имел честь водить близкое знакомство с вашим покойным супругом и даже принимать вас у себя в Петербурге. Салтыкова чуть склонила голову, давая понять, что помнит. – Да, – сказала она. – Мой покойный муж часто вспоминал Алексея Петровича. Прошу, садитесь. Откушаете с нами чаю? – С удовольствием. Они сели за стол. Молчаливая скромная девушка, не поднимая на гостя глаза, подала чай и закуски. Разговор между Дарьей Николаевной и князем пошёл неторопливый, касался в основном их общих знакомых: кто разорился, кто женился, кто умер. – А что слышно в Петербурге? – вдруг спросила Салтыкова. – Есть ли какие новости? Как здравствует государь наш император Пётр Фёдорович? Владимир поставил чашку на стол. – Дарья Николаевна, – начал он. – Неужто вы ещё ничего не слышали? Салтыкова подняла на него заинтересованный взгляд: – Что ж мы можем слышать в нашей глуши? – В Петербурге переворот, – сказал Владимир. – Император Пётр Фёдорович отрёкся от престола. Гвардия присягнула Екатерине Алексеевне. Она теперь самодержица всероссийская. Салтыкова смотрела на него, и в её глазах появилось сначала недоверие, потом удивление и, наконец, что-то похожее на страх. – Как отрёкся? – воскликнула она. – Нешто по доброй воле? – Кто ж скажет? – ответил Владимир. – Так объявлено. – А Пётр Фёдорович? Где он? – Слышно, в Ропше, под охраной. Здоровьем, сказывают, слаб. Салтыкова молчала. Она смотрела в одну точку перед собой, и на её лице было написано такое напряжение, что Владимиру стало не по себе. – Ладно ли так-то? – спросила она вдруг. – Как угадать? – пожал плечами Владимир и заговорил совершенно о другом: – Дарья Николаевна, я слышал, вы хозяйственница разумная. Не откажите мне в милости, покажите, как у вас всё устроено. Батюшка всё чаще поговаривает, что на имение меня посадить готов, а я и не знаю, как дела вести. Салтыкова поджала губы: – Извольте, князь. Сочту за честь… *** Арина больше не могла идти. Она сидела на пыльной земле, упираясь в неё обеими ладонями. Лицо её распухло от укусов облепившего её гнуса. Мухи садились на глаза, на кровь, запёкшуюся на губах. Мошки копошились в волосах, забивались в уши, в нос. Она мотала головой, пытаясь их согнать, но они возвращались с бесконечным, изматывающим гудением, от которого хотелось кричать. Но сил на крик не было. Только тихий, хриплый стон, вырывался из пересохшего горла Арины, и тут же рот набивался вездесущей мошкой. – Поднимайся, – буркнул один из псарей, дёргая её за руку. Но Арина была не в состоянии сделать это. – Изверги, что с девкой поделали, – покачала головой старуха, постукивая своей клюкой по пыльной дороге. – Проваливай, бабка, не твоего ума это дело, – замахнулся на неё плетью Фрол и вдруг увидел торопившегося к ним Антипа. – Чего ты? Вести её уж на пасеку али ещё нет? – Прячь, – махнул рукой ему Антип. – Вон, в избу Данилову, толкни и нишкни там. Не приведи Бог господам на глаза попадётся… Арину подняли с земли. Она не сопротивлялась, тело её обмякло, руки висели, как плети, голова запрокинулась. Арина не видела, куда её тащат, и охнула, когда её втолкнули внутрь чьей-то избы, и она упала на земляной, покрытый соломой пол. – Чего это? – прохрипел со своего места Данила. – Девка у тебя побудет до ночи, а ты молчи.