лицо, на котором сначала проступило недоумение, потом недоверие, наконец, изумление и н...
лицо, на котором сначала проступило недоумение, потом недоверие, наконец, изумление и ничем не прикрытая радость. – Это что, князь? – проговорил он, с трудом сдерживаясь. – Неужто не сон, а правда? Откуда у тебя этот указ? – От самой государыни, – пожал плечами Владимир. – Я ведь твоё прошение ей передавал, я и напомнил, как верно ты служил ей. Она не забыла, как мы её сопровождали в дальней поездке. – Неужто она вспомнила меня? – Как такого красавца позабыть? – рассмеялся Владимир. – Князь, – мягко упрекнул друга Никита. – Девка я тебе, что ли, чтобы из-за лица помнить обо мне? Постой, а что мне сразу бумаги не отдал? – Так тебя, милый друг, мудрено было найти, – развёл руки в стороны Владимир. – Только дядюшка твой дома и был. Пытать меня вздумал, кто я, да откуда, да зачем пожаловал. Спасибо хоть ужином накормил, да в горнице спать положил. Только девка, что постель мне стелила, ночью, когда я уснул, явилась ко мне тихохонько, да и принялась по вещам шарить. А как поймал я её на этом деле, выкручиваться принялась, да оправдываться. Тут её и накрыл слуга твоего дядюшки, что нам на лестнице встретился. Как бишь его зовут? Тот, пронырливый такой, на хорька похож... – А-а-а, Ермолай, – кивнул Никита. – Этот всегда настороже. Небось сам девку послал, а как увидел, что она опростоволосилась, на выручку к ней пришёл. – Наказать её обещал, – усмехнулся Владимир. – Ну да ему самому тоже не поздоровится, я над твоим дядюшкой шутку сыграл, подложное письмо в карман сюртука сунул. – Как это «подложное письмо»? – не понял Никита. – В горнице, где мне постелено было, на столе письменные принадлежности лежали, да Библия. Вот я из царского конверта подлинную бумагу вынул, а туда листки из Библии выдернул, да и сунул. Авось снизойдёт на твоего дядюшку Божье благословение, когда он святые писания прочтёт. Молодые люди громко рассмеялись. – Ну, князь, я твой должник, – хлопнул друга по плечу молодой граф. – Сочтёмся, – ответил тот, и они, дурачась и пересмеиваясь, зашагали к главной усадьбе. *** – Эт-т-то что такое? – воскликнул Пётр Григорьевич, тряся книжными листами перед носом Ермолая. Тот переступил с ноги на ногу: – Так ведь, барин, я грамоте не разумею, – тяжело сглотнул он, понимая, что произошло что-то непоправимое. – И письма от печатного слова отличить не можешь?! – продолжал греметь на верного слугу старый граф. – Это Библия! Понимаешь ты это или нет? А должен быть царский указ! Бумаги важные, государственные!!! Куда ты их дел, а? Запорю подлеца! Ирод проклятый! Он вскочил, схватил трость и обрушил её на плечи Ермолая: – Смеяться надо мной вздумал? Паскуда! Да я тебя... Ермолай не оправдывался и не просил прощения, он только согнулся и кланялся, раз за разом принимая удары тростью. – Пошёл вон! – прохрипел утомлённый Пётр Григорьевич, отшвыривая изломанную трость. – Вон, чтобы глаза мои тебя не видели... Всё также кланяясь, Ермолай вышел из хозяйского кабинета, попятился до двери и во дворе столкнулся с Никитой и Владимиром. – Что с тобой, Ермолай? – спросил его молодой барин. – На лице кровь... – Ушибся ненароком, Никита Алексеевич, – ещё раз низко поклонился Ермолай, – прощения просим... Владимир и Никита переглянулись, но верный слуга старого графа уже свернул за угол. Останавливать они его не стали, прекрасно понимая, за что он был наказан своим хозяином. – Скорей бы уж он убрался отсюда, старый чёрт, – проговорил Никита, думая о дядюшке. – Сразу бы дышать легче стало... *** Данила вышел из своей избы только на третий день. Тело ещё ныло, раны от медвежьих когтей горели и гноились, но он заставил себя подняться, доковылял до двери и распахнул её, глотая до одури свежий воздух. Мимо туда-сюда сновали людишки, но взгляд Данилы выцепил только одну фигуру – Алёну, сенную девку барыни, зачем-то приходившую на людской двор. – Алёна! – негромко окликнул он её, но она услышала и остановилась. – Чего тебе? – спросила неласково. – Пойдём со мной, – позвал он. – Куда это? – вскинула она на него живой насмешливый взгляд. – В Костромскую