овнику через плечо, пытаясь рассмотреть высочайшую подпись. Другой не выдержал, подошёл...
овнику через плечо, пытаясь рассмотреть высочайшую подпись. Другой не выдержал, подошёл ближе и через минуту все, кто только мог протиснуться в битком набитое помещение, зажужжали, переговариваясь и стараясь хотя бы мельком увидеть царский указ своими глазами. – Сама императрица... – Небывалое дело... – Ишь ты, подписывается как мудрёно… вензелями... – И печать на месте... – Вот дела-а-а... – слышалось со всех сторон. – Не может этого быть, – гневно стукнул тростью об пол старый граф. – Как же Пётр Григорьевич? Бумага подлинная, сомнений быть не может, – снисходительно заговорил с ним Порфирий Иванович, в одно мгновение потеряв к нему всяческое расположение и интерес. И тут же с поклоном обратился к молодому графу: – Поздравляю вас, ваше сиятельство, Никита Алексеевич, с таким счастьем-с. Иметь расположение самой государыни – великая честь и, коль скоро вы этого сподобились, позвольте уверить вас в самом приятном моём расположении к вам. Пётр Григорьевич, продолжая смотреть на бумагу, вдруг выхватил указ из рук кланявшегося Никите чиновника и хотел было разорвать его на мелкие кусочки, но Владимир оказался проворнее. Он в один шаг преодолел расстояние между ними, перехватил руку старого графа, вырвал бумагу, не повредив её, и отдал Никите. – Ты мне ещё заплатишь за это, щенок! – потряс пустым кулаком перед носом Владимира Пётр Григорьевич. – Вы мне все за это заплатите, лизоблюды! Подхалимы! А ты! – он ткнул пальцем в грудь Никиты, будто хотел пронзить его насквозь: – Будь ты проклят во веки веков! И торопливо вышел из комнаты. В два часа с небольшим все дела были улажены: копии с указа сняты и заверены, данные в особые книги внесены, подписи поставлены, пошлины уплачены. И Никита возвращался домой, как настоящий хозяин, которому больше никто не мог сказать против ни одного слова. – Ну и как ты теперь распоряжаться собираешься? – спрашивал его Владимир. – Это ты о чём? – не понял Никита. – Ну как же. Посмотри вокруг, как помещики со своим подневольным народом дурят, за людей их не считают, собаки и то больше прав имеют. Вот, по соседству с моим батюшкой помещик один живёт, заезжал к нам как-то и рассказывал: щенков своих борзых, если тем молока сук не хватает, кормилицам отдаёт. – Как это? – удивился молодой граф. – Каким кормилицам? – Обыкновенным, человеческим, – пожал плечами Дашков. – Баба, что недавно ребёночком обзавелась, его же грудью кормит. Так вот у неё дитя отнимают, а щенка суют. Ребёнок от голода криком заходится, а щенок пока не наестся, не отвалится. Что остаётся бабе? Кусок хлеба разжуёт, в тряпочку замотает, да младенчику в рот сунет. А сама барских щенков выкармливает... Приезжал к нам сосед хвастался: хорошие щенки, говорит, потом вырастают. Подарил моему батюшке даже двух... – Ничего такого у меня не будет, – нахмурился Никита. – Подобного я не допущу. – Ну, может тогда имение у тебя процветать начнёт...– согласился с ним Владимир. Дорога домой заняла несколько часов, и они подъехали к усадьбе, когда солнце уже клонилось к закату. Пётр Григорьевич к племяннику не вышел, он заперся в своём кабинете и оттуда через Ермолая передавал распоряжение дворне, какие из его вещей собрать нужно. – Давай-ка, Владимир, мы с тобой поужинаем и пойдём к Акулине, проведаем болящих, а как только старый паук уберётся отсюда, переселим сюда обеих и Акулину заберём, пусть дальше она тут всем распоряжается. Так они и сделали, но едва вышли во двор, как от крыльца к ним метнулась какая-то тень, и в ноги Никите бросился Ермолай: – Батюшка барин, не изволь прогневаться, выслушай раба твоего. – Чего тебе, Ермолай? – поморщился при виде слуги старого графа Никита. – Оставьте меня при себе, вернее цепного пса вам буду. Верой и правдой служить стану. Только не отпустите, Христа ради. – С чего бы ты это от прежнего хозяина отойти хочешь? – удивлённо спросил его Никита. – Так разорён же он, имение, что от супруги его остались, Пётр Григорьевич в карты проиграл, всё спустил, как есть. Карета у него осталась, четвёрка коней, да одна дереву