Река - 51 Лесная дорога в сумерках казалась бесконечной. Деревья стояли сплошной стен...
Река - 51 Лесная дорога в сумерках казалась бесконечной. Деревья стояли сплошной стеной, и их ветви, местами свисавшие едва ли не до земли, цеплялись за крышу кареты старого графа, будто хотели задержать её. – Гони, Глебка, гони! – приказал граф, выглядывая из окошечка дверцы. – Ишь, темнеет как быстро! Карета подпрыгнула на кочке, и Разумовский, собиравшийся выругать нерасторопного возницу, больно укусил кончик языка. – Э-э-э, чтоб тебя черти взяли… – рассвирепел старик, хотя помнил строгий наказ отца и деда никогда не поминать нечистого в лесу. В поле и на лугу ещё полбеды, а в лесу только позовёшь его по имени и вот он. Тень кареты, длинная и чёрная, скользила между стволов, и Разумовскому вдруг показалось, что это чья-то рука тянется за ним, желая остановить его, ухватить и утащить в непроглядную тьму. Мороз пробежал по спине старого графа, и он, снова высунувшись из окна, крикнул ближайшему всаднику: – Мирошка! Поскачи вперёд, разведай дорогу! И живо назад! Да куда ж вы все поскакали, ироды?! – всплеснул он руками. – Меня-то кто охранять будет? Запорю! Но силуэты верховых уже растворились в сумраке. Глебка хлестнул коней. Карета покатилась быстрее. Осип взял у брата вожжи, вглядываясь в темноту. Он что-то почувствовал, смутное и тревожное, но брату сказать ничего не успел: из придорожных кустов, вылетела верёвка. Тяжёлая, с камнями на концах. Она обвила ноги лошадей – и те споткнулись, заржали, повалились на бок. Карета тоже сильно накренилась. Глебка слетел с козел и сразу же попал в чьи-то руки. Сильные, цепкие. Удар. Глебка обмяк и упал на землю. – Братка-а-а! – заорал Осип и спрыгнул с козел, человек, чьё лицо было скрыто повязкой, сбил Осипа с ног одним ударом. Осип упал, ударился головой о камень, несколько раз дёрнулся и затих. Человек в повязке вернулся к карете и рванул на себя дверцу. Пётр Григорьевич, вжавшись в угол, трясся от страха, сжимая в руке пистолет. С громким отчаянным криком он выстрелил в разбойника, но промахнулся. Пуля просвистела мимо. Разбойник рванул вперёд, и старый граф, теряя равновесие, схватил его за лицо. Пальцы сорвали повязку. – Ермолай! – в ужасе крикнул граф. Ермолай стоял перед ним. Его лицо было перекошено, глаза горели злой, отчаянной решимостью. – Я, барин, – сказал он, и голос его сорвался на хрип. – Я. Не чаял? Думал, я тебе пёс верный до смерти? Думал, я всё стерплю? Всё вынесу? А я и терпел, служил тебе верно. А ты за моё же добро мне в ребро… Выгнал, как паршивого пса! Со двора при всех согнал! Трость свою об меня обломал. А я тебе служил! Верой и правдой! Двадцать лет! – Ермолай, – принялся умолять его старый граф. – Не губи. Прошу. Не бери греха на душу. Я тебе вольную дам. И золото. Хочешь? Он говорил, а сам медленно, незаметно тянулся рукой к другому пистолету. Ермолай не видел. Он смотрел в лицо хозяину. И в его глазах было сомнение. – Вольную? – переспросил он. – А может, плетей, да музыку на ноги? Чтоб в Сибирь шагал под перезвон, а? Старый граф нащупал пистолет и выставил руку перед собой. Но на курок нажать не успел, рукоять скользнула по вспотевшей от страха ладони. Ермолай понял всё. Он в одну секунду развернул кисть графа, как раз в тот момент, когда тот нажал на курок. Выстрел грянул. Громко и раскатисто. Старый граф повалился на сиденье. Грудь его окрасилась красным. – Вот так-то, барин, – усмехнулся Ермолай, потом принялся обшаривать мёртвого хозяина и его карету. Нашёл золото, ценности, начал ссыпать в заплечный мешок… И вдруг конский топот… – Ермолай, душегуб! Вяжи его, робя! – заорал Мирон. Все трое срыгнули с коней и бросились на Ермолая. – Лиходей, убивец!!! – кричали они, пытаясь повались его на землю. – Ах ты, каторга!!! Он дрался отчаянно, но их было трое, сильных, злых. Он не мог справиться. И вдруг из темноты выступил ещё один человек. Чужак в тёмном кафтане, с ножом в руке. Он подкрался и ударил Мирона в шею. Полоснул и другого. Третий отшатнулся, намереваясь сбежать, но Ермолай схватил его за ноги и потянул на себя. Через минуту всё был