Река - 52 Карету старого графа Разумовского нашли рано утром. Она лежала на боку в при...
Река - 52 Карету старого графа Разумовского нашли рано утром. Она лежала на боку в придорожной канаве, вёрст за пять от имения. Одно колесо было сломано, оглобли вывернуты, внутри – сам Пётр Григорьевич, бездыханный. Вокруг кареты тела крепостных, вот уж сколько месяцев вывезенных им со Смоленщины. Чаяли домой попасть вскорости… Не доехали, сердешные, до родных мест, не видать им семей своих, вознеслись на небо души крещёные, осиротели их детушки, овдовели жёны, поблекнут от горьких слёз очи материнские. Лежать в чужой земле горемычным… Никите Алексеевичу доложили обо всём к полудню. Он стоял в кабинете дяди, глядя на опустевшее кресло, и слушал сбивчивый рассказ приказчика. На место происшествия прибыли сыскари да солдаты, потоптались, посмотрели, сделали нужные записи и постановили: граф был ограблен и перебит вместе с людьми шайкой разбойников. На том дело было и покончено. Похороны назначили на третий день. Никита распорядился сделать всё как полагается. Гроб дубовый, обитый дорогим бархатом, службы все положенные, обрядность как следует, поминальный стол не хуже, чем у других. Никита не любил дядю, но и ненависти к нему больше не питал. Погибель всё покрывает, потому и проводить Петра Григорьевича Никита решил по-человечески, по православному. На похороны съехались все помещики. Соседи, дальние родственники, знакомые. Приехали Шуваловы – Аркадий Андреевич с Марфой Васильевной и Анной Гавриловной. Приехали и те, кто его не знал. Были все: кого старый граф когда-то принимал у себя, с кем судился, с кем мирился. Не проститься с усопшим – грех великий, а обиду на него держать и вовсе незамолимый. Все стояли у могилы, крестились, говорили положенные слова. Только Салтыковой не было. Она не приехала. И все об этом шептались. – Слыхали? Дарья Николаевна-то под домашним арестом живёт, – говорил князь Мышецкий, оглядываясь по сторонам. – Казённые люди при ней. День и ночь. Никуда не выходит. Никого не принимает. – Да что вы говорите? – ахала какая-то дама. – Как же так? – А вот так. Следствие идёт. Из Москвы приехали. Сенатские. Ищут правду. Говорят, столько злодейств нашли, что и не перечесть. Людей в подвалах держала. В крови купалась. Живых хоронила. Страшно слушать. – Быть не может! – Бывает, матушка. Ох, бывает. И не такое бывает. Только теперь ей конец. Государыня сама велела разобраться. А она, слышали, ещё и жалобщиков сжечь повелела. В амбаре, вместе с детьми. Но московские следователи помешали ей в том. Вот как. Женщины крестились. Мужики качали головами. Все понимали: Салтыковой больше не быть в силе. Её время прошло, как и время старого графа. Новая метла по-новому метёт, что-то будет теперь, когда престол снова женской рукой управляться начнёт. Вон, при Анне Иоанновне какое лютое время было, старики рассказывали, не приведи Господь… Никита стоял у могилы, но не слушал пересуды. Он думал о другом: вот теперь он один, и имение перешло к нему безраздельное. Всё, о чём он мечтал, сбылось. Только зачем так-то? Пусть бы дядя жил, лишь бы подальше от него и от Арины. Никита с трудом сдержал улыбку, вспомнив, как она обрадовалась платьям, которые он принёс ей. Она с каждым днём чувствовала себя лучше, и только известие о страшной гибели старого графа заставила её нахмуриться и тяжело вздохнуть. Боялась она его, а вот взяла и пожалела. Добрая душа у неё и чистая… Три дня поминали Петра Григорьевича собравшиеся в имении гости, и всё это время Арина не выходила из своих покоев, отдыхала, подолгу разговаривала с навещавшей её Акулиной, и радовалась минутам, когда Никите Алексеевичу удавалось заглянуть к ней. Старая Голиндуха в большой дом идти отказалась, жила в каморке, при людской. Она совсем уж оправилась, а приставленную к ней девку Матрёнушку называла дочушкой за её заботу. Перед отъездом домой, вечером третьего дня после похорон, к Никите подошёл князь Шувалов. Аркадий Андреевич был серьёзен и, взяв Никиту под руку, повёл его по аллее, не зная с чего начать разговор. – Никита Алексеевич, – заговорил он, наконец. – Я насчё