зни. И злые люди. Но вообще… вообще, да. Лучше и проще, чем здесь.
зни. И злые люди. Но вообще… вообще, да. Лучше и проще, чем здесь. – И ты хочешь туда вернуться? – задал он вдруг тот вопрос, который волновал его больше всего. – Не знаю, – Арина вскинула на него немного виноватый взгляд. – Там моя мама, мои друзья. Там моя жизнь, но там нет тебя. А здесь есть ты. И здесь тоже моя жизнь, только другая. И я не знаю, что будет дальше. Никита крепко сжал её руку. – Не покидай меня... никогда… Они вернулись в дом и вместе поднялись по лестнице. Прошли мимо запертых дверей, остановились у покоев Арины. Он сам открыл дверь, вошёл первым и зажёг в подсвечнике свечи, которые сразу же осветили комнату: широкую разубранную постель под тяжёлым бархатным пологом, резные столбики, пуховые подушки в белоснежных наволочках. – Покойной ночи… – И тебе, – прошептала она. – Арина… – Никита… Он шагнул к ней, не в силах больше противиться тянувшей к ней силе, взял её руки в свои, поднёс к губам и поцеловал. – Я люблю тебя, – сказал он. – Больше жизни. Больше всего на свете. Она не ответила. Просто прильнула к нему, и он обнял её так, как обнимают, когда боятся потерять. Арина запрокинула голову, ожидая поцелуя, и он поцеловал её. Сначала нежно, едва касаясь губами её губ, потом сильнее, страстнее. Она ответила. Её руки легли ему на плечи, пальцы запутались в его волосах. А он уже неистово целовал её лицо, шею, плечи. Свечи горели на столе, и их пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, мягкие тени. Полог кровати колыхался от лёгкого сквозняка. В комнате пахло воском, лавандой и луговыми травами, и от этого запаха у них кружилась голова. Тяжёлое платье упало к ногам Арины, тонкая белая рубашка Никиты сползла с его плеч. Он поднял Арину на руки, отнёс к кровати и опустил на пуховую перину. Девушка утонула в ней, как в облаке, и потянула Никиту за собой. О, как нежно он касался её тёплой и гладкой кожи. Арина вздрагивала и тихо стонала. Её руки блуждали по его спине, плечам, волосам. Она притягивала его к себе. Ближе. Ещё ближе. Ещё… Он чувствовал её сердце. Оно билось быстро-быстро, как у птицы. Как у него самого. Их дыхания слились воедино, а стон звучал, как песнь, созданная самой природой. Он чувствовал её всю. И она чувствовала его. Они были вместе, соединившись через века в этой комнате, в этой постели. И ничего больше не имело значения: ни прошлое, ни будущее… Свечи догорали. Их пламя становилось всё меньше. Тени на стенах удлинились, и в комнате стало тихо. *** Голиндуха пришла на луговину поздно ночью, когда утомившийся от долгого праздничного дня народ вповалку повалился спать, кому где пришлось. Она подошла к потухающему костру, подбросила сухих веток, и пламя снова занялось. Оно лизнуло дно закопчённого котелка с водой, который она принесла с собой. Голиндуха достала из-за пазухи небольшой пучок трав: полынь, зверобой, ещё какие-то веточки, пахнущие горько и терпко. Бормоча что-то, бросила их в котелок и стала ждать, когда над ним начнёт подниматься пар. Старуха помешала варево ложкой. Потом сняла котелок с огня, поставила на землю, наклонилась над ним и долго смотрела на тёмную воду. Поверхность её была гладкой, как стекло. В ней отражалось её лицо: старое, ссохшееся, морщинистое. Но вот вода дрогнула. По ней пошла рябь, сначала мелкая, потом крупнее, как будто кто-то бросил в неё камень. Рябь расходилась кругами, и в этих кругах старуха увидела: сначала смутно, потом яснее - фигура, сутулая. Мужчина с чёрной бородой. В руках у него было что-то длинное, светящееся. Ишь, как мерцает… Голиндуха наклонилась ближе. Вода дрожала. Фигура расплывалась, теряла очертания. Старуха вглядывалась изо всех сил. Светлое пятно стало вытягиваться, превращаясь в женский силуэт. – Ох… – нечаянно вырвалось у старухи. Вода вновь дрогнула. Женский силуэт исчез, чернобородый тоже растаял. Только рябь осталась, но и она затихла. Поверхность воды снова стала гладкой, и в ней опять отражалось старое, морщинистое лицо. Голиндуха отстранилась, потом покачала головой, взяла котелок и вылила воду на землю. Тёмная струя впита