Пустила бывшего на ночёвку, не сказав мужу (из старенького. Главы не успеваю дописать, ...
Пустила бывшего на ночёвку, не сказав мужу (из старенького. Главы не успеваю дописать, уехала в клинику) — Надюша, ну нельзя же быть такой бессердечной! Он же сказал — нет у него здесь никого. Что прикажешь? На улице ночевать? Он же бывший муж, отец твоих детей. Я смотрела на маму, она стояла в дверном проёме, а в глазах её светилась та самая, непостижимая для меня, наивная доброта. Я вот вообще не такая. Пришел Семён — мой бывший муж. Проведать детей. Проведал? До свидания! Нет, надо же было маме, конечно, спросить: — Сёма, а тебе-то есть где переночевать в наших краях? У тебя же здесь нет никогошеньки? Ох, любимая тёща, ё-моё! Ну не могла просто промолчать, не могла сдержать эту свою врожденную добросердечность. Я тогда в коридоре чуть не задохнулась от возмущения, но сдержалась, только глаза на неё вытаращила. — Нет, мама. Нет никого, — ответил Семён. — Да я придумаю что-нибудь. Не велика беда! И всё это произносит таким жалобным, таким страдальческим тоном, что у мамы, кажется, даже сердце ёкнуло. Ещё и мамой называет! Алё, гараж, мы уже год, как не вместе. Какая к черту мама? Он же прекрасно знает, что это мамина больная точка — что он теперь «бездомный», «несчастный», «никому не нужный». Он уже уходить собирался. Стоял во дворе, накинув свою видавшую виды куртку, с детьми прощался, гладил Мишку по голове, Танюшку за щёчку щипал, обещал скоро вернуться. А тут мама заладила, как заведённая: «Давай оставим его на ночёвку! С детьми хоть побудет! Посмотри, как они к нему тянутся!» Я была категорически против. — Мам, нет! И точка! Андрюша узнает, нам обеим несдобровать! Ты же знаешь его характер. — А чего такого? — мама нахмурилась. — Он к детям пришел. Он же от них не открещивается, помогает им. Вы же от помощи не отказываетесь? Андрей твой сам спрашивает, когда твой деньги пришлет? А сам-то, я смотрю, на детей особо не тратится. Её слова, как острые иголки, впились в меня. Семён помогал, это правда. — Мам, но это же другое! — я пыталась объяснить. — Что другое? — она уперла руки в бока. — Пусть с детьми побудет. А Андрею не говори ничего. С утра пораньше проводим Семёна, до его прихода, а детям скажем, чтобы молчали. Они же у нас смышленые, всё поймут. Я знала, что переспорить её невозможно. И понимала, что Андрею бы эта идея точно не понравилась бы. Совсем. Он вспыльчивый. Но с большой неохотой, скрепя сердце, я согласилась. Семён, узнав, что он может остаться на ночь, очень обрадовался. Его лицо, до этого такое печальное, мгновенно преобразилось, на нём расцвела широкая, почти детская улыбка. Ещё бы: ужин с любимой тёщей, спать под одной крышей с детьми. Он и мечтать о таком не мог, после того, как мы с ним разошлись. Наверное, он снова чувствовал себя частью семьи, хоть на одну ночь. С ним на самом деле, не очень хорошо получилось. Прожили мы с ним почти десять лет. Двоих детей завести успели — нашего Мишку, копия отца, и Танюшку, вся в меня, только глаза Семёновы, такие же грустные. А потом я поняла, что не люблю его. И не любила никогда, по-настоящему. Познакомила меня с ним подруга моя — он ей троюродным братом приходится. Он старше меня на семь лет, тогда уже работал — трактористом на ферме, получал нормальные деньги для нашей деревни. Вот я и повелась на стабильность. А что, у нас на селе не так много работающих и непьющих в одном лице. Он был надёжным, спокойным, никогда не повышал голоса. Но и не смеялся от души, не удивлял меня, не увлекал. Так и жили, по привычке, тихо и ровно. Потом родился Мишка у нас, потом Танюшка. И я думала, что так и пройдёт вся моя жизнь. До старости. А потом я встретила Андрюшку. Он приехал к нам на ферму работать. Весь такой юморной, глаза горят, смеётся громко и заразительно. С ним никогда не было скучно — полная противоположность вечно хмурому и неразговорчивому Семёну. С ним я вдруг почувствовала себя живой, по-настоящему живой. И вот я влюбилась. Впервые в жизни, с головокружением и бабочками в животе. Но Семёна я уважала. Уважала за его честность, за его трудолюбие, за то, что о