н никогда не изменял своим принципам. Поэтому, когда я поняла, что по-настоящему влюбил...
н никогда не изменял своим принципам. Поэтому, когда я поняла, что по-настоящему влюбилась в Андрея, я не стала тянуть и сразу сказала Семёну правду. Вечером, когда дети уже спали, я подошла к нему, и выдала всё, как есть — и про то, что люблю я Андрюху, и про то, что между нами уже было, и не раз. Семён, конечно, расстроился. Его лицо побледнело, а глаза стали совсем пустыми. Он ничего не сказал. Наутро он собрал свои вещи. Да что там вещи? У него своего-то почти ничего не было, кроме потрёпанного чемодана с рабочей одеждой да пары старых книг. Он всегда всё в наш с мамой дом покупал, всё для детей. Никогда деньги на себя не тратил. Всё в дом, всё в семью. Наверное, поэтому мама его так и ценила. Он был идеальным зятем в её понимании — работящий, непьющий, экономный. А я вот не смогла этого оценить. Мне хотелось другого. Потом слышала я, что уехал он в соседнюю область, подальше от нашего села. Там к какому-то фермеру устроился работать, жил там же на ферме, в маленькой комнатке. А деньги все, что зарабатывал, исправно отправлял детям. Приезжал редко. Дорога неблизкая, да и работа тяжёлая. Но когда приезжал, всегда привозил всем подарки: Мишке — машинки и конструкторы, мне — какой-нибудь платок или крем для рук, маме — конфеты или чай. И денег не жалел, откладывал каждую копейку для них. Особенно для Танюшки — в ней он вообще души не чаял, она была его любимицей. Забирал её в соседнюю деревню, водил в парк, покупал сладости. Я видела, как она к нему тянулась, как её глаза сияли, когда папа появлялся на пороге. И мне было от этого одновременно и тепло, и стыдно. И каждый раз, когда Семён уезжал, мама одно и то же мне говорила, словно старую пластинку заводила: — Вот, Надюша, страдает мужик без тебя. Чахнет. Посмотри на него — совсем исхудал, глаза грустные. Выгнала его из семьи, бессовестная! Разве ж так можно? Он же тебе всё отдавал, всю свою жизнь. Она любила его. Любила какой-то своей, особенной, материнской любовью. «Зятёк мой любимый, — говорила она всем соседкам, а потом добавляла, понизив голос, — не то что этот, новый, ни кожи, ни рожи, и толку с него мало». Андрюшку она так и называла — «этот». Так она его и не приняла, сколько бы Андрей ни старался. Для неё Семён был идеалом, а Андрей — лишь помехой, забравшей у неё любимого зятя. И вот вчера, в сумерках, когда я уже мысленно попрощалась с Семёном и собиралась закрывать ворота, тёща любимого зятя оставила ночевать. А я как поспорю — дом-то её! Семён, конечно, счастлив, светится, как медный таз. А я хожу по дому и думаю только об одном: как бы Андрей не узнал. И будто накаркала. *** Стук. Резкий, неожиданный, раздался в дверь среди ночи. Не стук — а настоящий удар, от которого я подпрыгнула на кровати. Дети мирно сопели в соседней комнате, Семён спал там же, на раскладушке. Мама тоже спала крепко, её не разбудить пушечным выстрелом. Сердце у меня упало в пятки. Кто это может быть в такой час? Не дай бог, Андрей! Я на цыпочках прокралась к двери, осторожно выглянула в глазок. И точно. За дверью стоял Андрюша. Пошатывался из стороны в сторону, словно маятник. Перегаром от него несло так, что я почувствовала запах, даже не открывая дверь. На лбу виднелся небольшой порез, а рубашка была помята. — Ты чего это? — прошептала я, открывая дверь и впуская его в веранду, стараясь говорить как можно тише, чтобы никого не разбудить. — На работе же был, до утра смена? Андрей молча вошел, с трудом удерживая равновесие, и тяжело опустился на стул у вешалки. От него пахло палёным самогоном и табаком. Взгляд его был мутным и каким-то напряжённым. — Мы с бригадиром поцапались, — пробурчал он, потирая висок. — Давно он меня бесит. Решили с пацанами посидеть, Петькиного наследника обмыть, а тут этот Борисыч пришел, устроил нам разгон. Уволю, говорит, за то, что на работе пьёте. Ну так мы его, того… Рыло начистили. У меня от его слов сердце в пятки ушло. Борисыч — это начальник, он спуску никому не дает. — Андрюш, с ума сошёл? — я подскочила к нему, схватила за руки. — Уволит же! Точно уво