Людочка - 4 После отъезда брата Люда надолго замкнулась в себе. Она плакала по ночам, ...
Людочка - 4 После отъезда брата Люда надолго замкнулась в себе. Она плакала по ночам, слыша, как за стеной, в кухне, разговаривают мать и отец. Оба пьяные, весёлые. Ей было обидно, что брат уехал, оставив её одну здесь, – в доме, в котором стало так тоскливо. Уже прошло три года, а о брате ни слуху ни духу. Олег обещал писать и звонить, как только устроится на новом месте. Но он словно исчез, оставив после себя лишь память. Однажды Люда случайно узнала, что Олег поступил в вуз на бюджет, снимал комнату в общежитии и подрабатывал с первого курса. Повышенная стипендия не спасала его от долгов до конца месяца, так что парню приходилось усиленно трудиться. Просить деньги у родителей Олег не хотел принципиально. Не мог простить отца за отвратительное отношение. Иногда Олег чувствовал себя виноватым за то, что уехал и не давал о себе знать. Он часто вспоминал сестру, представлял, как мать кричит на неё, а Люда, забившись в угол, накрывает голову руками и тихо плачет. В эти моменты Олег становился сам не свой. Сжимая кулаки, он готов был рвануть домой, вырвать с корнями входную дверь и спасти маленькую сестрёнку. Но гордость не позволяла сделать и шага в сторону отчего дома. Ведь Олег поклялся – когда он устроится в жизни, сможет забрать Люду. *** Новый день для Люды, как обычно, начался тяжело. Учёба в школе давалась всё сложнее. Мать, устроившись в новую школу, весь день проводила на работе. Отец же целыми днями валялся на диване и вслух рассуждал, как ему не повезло в жизни. Его не смущало, что он говорит сам с собой, и рядом нет никого. Почёсывая голые, грязные пятки и волосатую грудь в расстегнутой мятой рубахе, Гордей громко спорил с невидимым собеседником. На полу, рядом с диваном, стояла открытая бутылка с крепким пивом, к которой Гордей прикладывался всякий раз, когда замолкал, обдумывая, прав он или неправ. — Вот кто мне ответит, почему я выбрал эту чокнутую бабу вместо родного человека, а? —смачно икнул Гордей, сведя брови к переносице. — Если бы не она, мог бы поехать сейчас к своим. Шашлыков бы нажарили да под ледяную водочку… Ох! Попели б от души… «чёрный во-о-орон… что ж ты вьё-о-ошься над мое-е-е-ею голово-о-о-ой? Ох, зараза, – всплакнул он и вытер кулаком глаза. – Мать, а мать, прости ты меня, дурака. Домой тянет, к мамке с батькой. Сейчас бы сесть под яблоней с батей, как чёртову кучу лет назад, послушать его наставления, получить подзатыльника за папироску, за двойку или… — Мне нытья и криков и в школе хватает, — рассердилась Зина, переступая порог квартиры. — Двадцать пять пустых голов галдят, не переставая. Ещё и ты дома траур устраиваешь. Сделай милость, заткнись по-хорошему. — А если не заткнусь? — начинал хорохориться Гордей, повернув голову и уставившись на жену, снимающую обувь. — Покалечу, достал уже, — зашипела Зина, бросив сумку на пол. Гордей встал тихонько, сделал несколько несмелых шагов к балконной двери и, прошмыгнув в неё, прислонился к кирпичной стене и вынул из кармана трико помятую пачку сигарет. Затянувшись, пустил дым кольцами и уставился куда-то вдаль. Зина имела власть над мужем, когда тот был более-менее трезв. В такие моменты Гордей не спорил, вёл себя как пугливая овечка и чаще замолкал, чтобы не нервировать уставшую жену. Но стоило ему напиться, как он начинал чувствовать себя супергероем. Он приставал к Зинаиде, требуя исполнения супружеского долга и, не получив желаемого, уходил спать в гостиную, матерясь себе под нос. Просидев на диване минут пятнадцать, Гордей переключал внимание на дочь, желая вылить на неё всю накопившуюся злость. Вваливаясь без стука в комнату дочери, он требовал отчёта: — Дневник на стол! — покачивался в дверном проёме отец, пытаясь настроить зрение в темноте, чтобы разглядеть Люду. — Слышь, не? — Пап, мне завтра в школу рано вставать, — чуть не плакала та, прижимая одеяло к груди. В такие моменты Люда ненавидела себя – ну почему не ушла из дома? Зачем вернулась, когда здесь уже давно ничего не радует? Утром в школе опять начнут смеяться одноклассники: Лю