сердце бухгалтера, — Нашему Толеньке не подходят!
сердце бухгалтера, — Нашему Толеньке не подходят! Выбракованную девушку поливали грязью. Анатолий бросал очередную невесту и ждал настоящую принцессу. А дело-то шло к полтиннику! Уже и лысеть «принц» начал. Ну… Нашли кое-как. Девушка Оленька была молодой и переспелой. Особой красотой не обладала, зато умела готовить и стирать. Как положено стирать, с полосканьем в «четырех водах». Приглядевшись к интеллигентному жениху, решила — надо заскакивать в последний вагон, а то можно навеки старой девой остаться. Ну и заскочила. Потом тыщу раз пожалела о содеянном. А деваться некуда. Отпрыск от королевского семени изволил родиться на свет. Тоже ведь — проблема. Ольга, старородящая, приняла Славика, как подарок судьбы. И вот в семье появился новый «прынц». И любовь Ольги воспылала к мальчику еще мощнее даже, чем к супругу. Бабушка не возражала — пусть невестка пестует наследника и не претендует на обожаемого Анатолия. Прямо, гармония… Тьфу. Ирине бы насторожиться, подумать хоть немного. Головой подумать! Но она думать не желала. «Люблю не могу». Вот и все. Родители уговаривали: — Иришка, ну они ненормальные же! Наплачешься! Бесполезно. Оголтело выскочила из родной семьи, не оглянувшись даже, к «любимому». Не сравнила отношения матери и отца, доверительные, уважительные — с культом божественного Славика. В общем, чего теперь говорить. Сама виновата. *** После свадьбы жили в квартире мужа. К тому времени безропотная тетка, рабыня, так и оставшаяся незамужней, умерла. Ирка плавно заняла ее место. Дом надо было содержать в идеальной чистоте. Свекровь не могла, бабушка болела — две уставшие женщины, за которыми требовался уход. Помощи никакой от них, только упреки. Ребенок не заставил себя ждать. И капризный требовательный муженек. Его никто так и не научил быть настоящим мужиком, добытчиком, отцом семейства. Он пользовался женой, как служанкой. Ире бы руки в боки, да расставить правильные приоритеты — куда там. Любила. И опять же — не сдавать же пожилых, больных женщин в дом престарелых. Не по-людски как-то. И тащила Ирка, тащила на себе воз проблем. Славика не касались женские беды. Славик требовал горячего ужина, чистую и отглаженную рубашку утром, идеально вылизанную квартиру и абсолютную свободу. Докладывать, где ночевал, почему не отдал зарплату, Славик не считал обязательным делом. В какой-то момент Ирка, задерганная капризами старух, выкрутасами мужа и бесконечными болячками сына, топнула ногой и подала на развод. — Иди, — Слава отреагировал равнодушно, — вставай и иди. Свято место пусто не бывает. Этих, — он кивнул на бабушку и мать, — сдам в дом престарелых. Квартиру освобожу — все здесь провоняло уже старухами. И ты провоняла насквозь. Заживу спокойно. О сыне Слава даже не вспомнил. Она тогда чуть не задохнулась от ненависти. — Да ты же чудовище! Ты же урод моральный! — Ира не кричала — визжала от ярости. Слава лишь плечами пожал. — Прекрати орать. Иначе получишь по башке. Как можно прекратить? Как замолчать, когда тебя мешают с грязью? Ирку несло по кочкам. Она кричала, кричала, выталкивая откуда-то изнутри ком невысказанной обиды. Истерика — не всегда женский каприз, иногда это — боль от бесконечной усталости и унижения. Короткий, но мощный удар по лицу. Слава холодно поблескивал глазами. — Я же предупреждал. Заткнись. Ира ошарашено смотрела на мужа. — Неужели ты не понимаешь: я плачу, потому что мне больно! Неужели ты ничего не чувствуешь? Ты меня в яму загнал! И тебе не стыдно так делать? Ему не было стыдно. Куда она денется? Не бросит ведь больных? Конечно, не бросила. Мы в ответе за тех, кого приручили. К черту Экзюпери! К черту его морали! Из-за него Ира потеряла еще пять лет жизни. На редкость живучие были «больные». Это потом уже Ира, покопавшись в медицинских картах родственниц, не обнаружила «смертельных» диагнозов. Манипуляторами они были — будь здоров. И тогда только, окончательно прозрев, Ирка собрала свои вещи и вещички Павлушки, сына. Он к