Женщина-то и впрямь ладная, глаза добрые, руки тонкие, спокойные. — 6 июля 2026 г. в 04:00:15.248
Женщина-то и впрямь ладная, глаза добрые, руки тонкие, спокойные. - Ладно, - говорю. - Оставайтесь. Не дело это, конечно, из медпункта дом свиданий устраивать, ну да ладно. - Тая, милая, садись за стол, помоги мне марлю на салфеточки аккуратно нарезать. Руки-то у тебя ловкие. Только мы устроились, дверь распахивается. На пороге Гриша стоит. Лицо серое от боли, на лбу испарина, правой рукой левую держит, а там тряпка уже насквозь пропиталась. - Семёновна... - хрипит. - Выручай, палец порезал. Я подскочила, за ножницы хватаюсь. - Садись, Гриша, садись скорее! А Зина, хитрюга, шмыг за дверь - и поминай как звали. Гриша на кушетку опустился, я тряпку привычно ножницами срезаю. Глазом опытным прикинула: тут зашивать надо будет, хорошо что неглубоко до кости не дошло. - Так, Гриша, сиди смирно, - командую я по-деловому. Тая, милая, подойди-ка! - Встань с той стороны, - говорю я ей. - Обхвати ему руку вот тут, повыше локтя, да держи крепко, чтоб он ненароком не дернулся, пока я перекисью промывать буду. И отвлекай его, чтоб на рану не смотрел. Таисия встала перед Гришей. Берет она его искалеченную руку выше локтя в свои маленькие, белые ладошки. А у Гриши рука черная, в мазуте въевшемся, мышцы от напряжения каменные. Контраст такой, что у меня аж сердце екнуло. Я над раной склонилась, перекись лью, Гриша зубы стиснул, желваки заходили. А Тая склонилась к нему совсем близко. От нее пахнет чистотой, мылом земляничным. Солнечный луч из окна прямо на ее светлые волосы падает. - Потерпите, миленький, потерпите, - приговаривает Тая своим тихим, журчащим голосом, поглаживая его по жесткому предплечью большим пальцем. - Сейчас Семёновна всё сделает и легче станет. Дышите глубоко. Сильно болит? Гриша сидит, не шелохнется. Боль свою, кажись, забыл напрочь. Смотрит на нее во все глаза. Рот приоткрыл, не моргает. Я-то снизу вижу: не на инструмент мой он смотрит, а на лицо ее, на ресницы опущенные. - Н-нет... - выдавил из себя Гриша охрипшим голосом. - Не болит. Руки у вас... легкие совсем. Таисия щеками вспыхнула, глаза подняла на него. Встретились они взглядами. И такая тишина в кабинете повисла. И поняла я, старая, что всё. Нашел наш Гриша свое счастье. Прямо тут, пахнущее йодом и земляничным мылом. Зашили, перевязали мы ему палец. Гриша встал, потоптался на месте. - Вы... это... - мнется мужик. - Тая, кажется? А вы надолго к нам? - До конца лета, - улыбается Таисия, теребя краешек кофты. - А давайте я вам вечером нашу речку покажу? Там сейчас кувшинки цветут... Тая кивнула тихонько. Гриша развернулся и пошел к выходу. И знаете, милые мои, он в тот момент про хромоту свою словно забыл. Шел прямо, плечи расправив. Свадьбу их играли по осени, когда яблоки поспели. Столы накрыли во дворе у Зины с Матвеем, под старой антоновкой. Желтые листья на скатерти падают, гармошка играет, бабы поют. Гриша в новом костюме, наглаженный, сияет как начищенный самовар. А рядом Тая, в светлом платье, смотрит на него так, словно он самый красивый, самый главный человек на всей земле. И ведь для нее он таким и был. Подошел Гриша к Зине, обнял ее за плечи могучие. - Зинаида, - говорит, а у самого голос дрожит. - Как же ты угадала-то? Как поняла, что именно она мне, дураку хромому, нужна? Зина улыбнулась своей широкой, доброй улыбкой. Взяла его жесткую ладонь в свои руки. - Эх, Гриша, - отвечает она мягко. - Ты мне дорогу к счастью открыл. Матвея привел. Заступился тогда, перед Митькой, не побоялся. А я твою беду - своим сердцем углядела. Разве ж я могла тебе долг не вернуть? Добро-то, Гришенька, оно по кругу ходит. Смотрю я на них со стороны, чай из блюдечка прихлебываю, и слезы сами по морщинам катятся. Вот ведь как получается, милые мои... Навешаем мы на себя брони пудовой, чураемся друг дружки, за резкостью да за молчанием прячемся. Боимся, что в самую душу плюнут. А рецепт-то от этого горя самый простой, ни в какой аптеке не купишь. Нужно-то всего, чтоб один человек не струсил за тебя