шумно и тоже ушла. — 6 июля 2026 г. в 04:00:15.077
шумно и тоже ушла. С того дня всё и завертелось. Смотрю я как-то вечером в окно медпункта, а Гриша мимо Зининого двора идет. Идет медленно, будто невзначай. А Зина у калитки стоит, семечки лузгает. Слово за слово - зацепились языками. И стала я замечать: то Гриша ей по хозяйству поможет, то она ему узелок с пирожками на лавочке оставит. Странная это была пара. Она - высокая, статная, громкая. И он - маленький, хромой, молчаливый. Сплетницы наши, Верка да баба Люся, поначалу языки чесали, мол, нашли друг друга два убогих. А потом смолкли. Потому что не было в их дружбе ничего смешного. Было в ней столько уважения, столько тихой заботы. Зина на Гришу смотрела с благодарностью К осени зарядили дожди, и у Зины на сарае крыша потекла. Да так сильно, что сено мокнуть начало. Зина баба сильная, да только на крышу одной лезть - дело гиблое. Гриша пришел, посмотрел на худой шифер, вздохнул тяжело. С больной ногой по крыше не попрыгаешь. - Не горюй, Зинаида, - говорит. - Завтра друга детства кликну. Он у меня в Ольховке живет, мужик дельный, поможет. На другой день приехал Матвей на стареньком «УАЗике». Матвей был полной противоположностью Грише. Высокий, плотный, русые волосы с сединкой. Вдовец он был. Взялись мужики за дело. Матвей по крыше лазает, старый шифер скидывает, Гриша внизу гвозди подает да доски отмеряет. Стук молотков на всю округу разносится. А Зина... батюшки мои, что с нашей Зиной стало! Надела чистый фартук белый, волосы под косынку убрала. Из летней кухни запахи такие поплыли, что у меня в медпункте слюнки потекли. Наварила она борща наваристого, с косточкой сахарной. Пампушек с чесноком напекла, сало достала, огурчики. Слез Матвей с крыши, умылся у рукомойника, лицо полотенцем льняным вытирает, а сам на Зину смотрит. А она суетится у стола, тарелки расставляет, и румянец у нее на щеках такой нежный-нежный. Сели они обедать. Зина Матвею тарелку подает, а он вдруг перехватил ее руку. Осторожно так, за самое запястье. - Спасибо тебе, хозяюшка, - говорит Матвей своим густым басом. - Давно я такого тепла в доме не видал. Зина аж замерла. Глаза опустила, плечи у нее расслабились, сутулость эта вечная пропала. Она вдруг поняла, что перед ней мужик сидит, который ее не боится, который ее женскую суть разглядел. Два дня они крышу крыли. И два дня Матвей из своей Ольховки ездил. А потом и без крыши стал наведываться часто… А к зиме и свадебку сыграли. Тихую, домашнюю, без гармошек на всю деревню. Перебрался Матвей к нашей Зине в её дом-пятистенок, хозяйство вместе вести стали. Зина расцвела так, что глаз не отвести. Голос ее громкий стал мягким, певучим. Идет по деревне, под руку Матвея держит, и светится вся изнутри. Вот, казалось бы, и конец. Ан нет... Наступило лето, жара стоит, слепни лютуют. Сижу я в медпункте, журналы свои заполняю. Запах в кабинете стоит густой - корвалол, йод. Скрипнула калитка. Влетает ко мне Зина. Глаза горят, щеки красные, а за руку тащит за собой женщину. Женщина маленькая, худенькая, волосы светлые в пучок собраны, глаза испуганные, словно у птахи пойманной. - Семёновна, выручай! - шепчет Зина, оглядываясь на дверь. - Батюшки, Зина, что стряслось-то? Рожаешь, что ли? - пугаюсь я. - Типун тебе на язык, Семёновна! - машет она рукой. - Это Таисия, золовка моя, Матвея родная сестра. Из города в отпуск приехала, брата навестить. Тихая, как мышка, рукодельница золотая. Таисия стоит, мнется, платочек в руках теребит. - Так зачем пожаловали? Не больна ли? - спрашиваю. - Да здорова она! - Зина наклоняется ко мне через стол, обдает запахом парного молока и сена. - Семёновна, миленькая. Задержи ты ее тут немного. Хоть бинты мотать заставь, хоть пузырьки протирать! Сейчас Гришка сюда прибежит. Он на автобазе палец себе порезал сильно. Я ему свою тряпку намотала и к тебе погнала. А сама Таю в охапку - и напрямки через огороды! Я очки на нос сдвинула, смотрю на Зину с укором. Сваха, думаю, нашлась. А сама краем глаза на Таисию поглядываю.