Фронтовые истории: 🇷🇺.
Фронтовые истории: 🇷🇺. Пять дней. Разница между тремя днями и пятью — это разница между страхом и полным распадом человеческого разума. За три дня ты ещё пытаешься бороться. На пятый день ты перестаешь понимать, где заканчивается твоё собственное, гниющее заживо тело и начинается холодный, мертвый бетон города N. Я лежал на плиточном полу бывшего туалета на девятом этаже. Единственное место без окон, без единой щели, куда мог бы проникнуть свет снаружи. Но за это пришлось платить абсолютной, гробовой тьмой. Нога... Нога давно перестала быть просто частью тела. Это был отдельный источник непрекращающегося, пульсирующего ада. Осколок засел где-то глубоко в бедренном суставе. Бинт превратился в сухую, черную корку, впитавшую грязь и кровь, а выше него колено распухло и горело лихорадочным огнем. Запахи... Боже, этот запах. Запах заживо гниющей плоти в замкнутом пространстве. Он проникал в легкие, выедал глаза, становился моим единственным воздухом. Ни единого звука, ни света. Любой вспышке зажигалки — ответ быстрый: дроны с тепловизорами дежурили в сером небе без перерыва, словно стая стальных грифов. Любой звук — стон, тяжелый вдох, шорох — раскатывался по пустой бетонной коробке девятиэтажки, как выстрел. И тогда прилетит мина. Или заглянет чужой штурмовик. Первые два дня я сражался с болью. Я грыз свои рукава, я впивался ногтями в собственные ладони до костей, чтобы не завыть, когда рану пробивала очередная судорога. Я пил по капле воду из фляги, смешанную с собственной слюной и пылью, считая секунды. На третий день боль стала привычным фоном, и на её место пришел настоящий, дикий кошмар — тишина и воспоминания. Тьма вокруг была настолько плотной, что казалось, её можно трогать руками. Я лежал среди чьих-то брошенных вещей. Рука наткнулась на мягкую ткань — детская пижама. Маленькая, с напечатанными жёлтыми утятами. По соседству лежала женская расческа, на которой всё еще оставалось несколько длинных волос. И в этот момент моё сознание раскололось. Я вспомнил свою прошлую жизнь. Настоящую. Там были светлые утра, запах кофе, шум дождя по карнизу, теплая рука жены, громкий смех друзей на даче... Все эти мелкие, ничтожные, оказываются, такие драгоценные детали простого человеческого счастья. И тут же — темнота. Холодный пол. Вонь гноя. И осознание того, что здесь, в этой самой квартире, тоже была такая же жизнь. Кто-то покупал эту пижаму с утятами. Кто-то расчесывал эти волосы перед зеркалом, собираясь на свидание... Где они сейчас? Чьи это кости под завалами на соседней улице? И почему я — животное с оружием, истекающее соплями и кровью — лежу здесь? Контраст между тем миром и этим Адом, в котором я умирал, выжигал мне мозги изнутри. Я почувствовал, как во мне умирает человек. Не от раны, а от осознания чудовищности происходящего. На четвертый день пришел бред. Лихорадка подскочила до предела. Мне казалось, что квартира больше не пуста. Тьма вокруг меня ожила и наполнилась шепотом. Я зажмурился, хотя и так ничего не видел, и судорожно зажал рот ладонями. Детский плач. Стук посуды. Шаги. Сотни шагов по пустым лестничным пролетам. Это не были призраки — это мой собственный сошедший с ума мозг сводил счёты с сам собой. Я слышал, как кто-то ходит вокруг меня, буквально в миллиметре. Я физически ощущал чье-то холодное дыхание на своем затылке. Страх был настолько животным, паническим, что сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Бум. Бум. Бум. Мне казалось, этот стук сердца слышен на всю улицу, что он выдаст меня, что он призовет сюда смерть. Я хотел закричать. Боже, как я хотел закричать! Набрать в легкие воздуха и выдать один длинный, оглушительный, безумный вопль, чтобы разбить эту проклятую тишину, чтобы прекратить эту пытку! Сорвать жгут, зажечь фонарик, выскочить на балкон — пусть убьют, пусть расстреляют, только бы больше не лежать в этой темной, молчаливой могиле!