имён, ни подробностей, хоть Валентина и вслушивалась в каждое слово и всматривалась в м...
имён, ни подробностей, хоть Валентина и вслушивалась в каждое слово и всматривалась в мелькающие на экране силуэты в надежде, что вдруг в каком-нибудь кадре мелькнёт лицо жениха. Письма от Марка приходили нерегулярно, но всё-таки приходили и неизменно согревали сердце томящейся в разлуке девушки. Строки, написанные его рукой, дышали теплом и нежностью, но о своей службе он не писал ни слова, ни о буднях, ни о трудностях, ни о том, что там происходит. Валентина понимала, что он не может рассказывать об этом, в СССР про Афганистан вообще говорили мало и осторожно, а солдатам, вероятно, и вовсе запрещали делиться подробностями, и всё же она читала каждое письмо по многу раз, запоминая интонации, угадывая за строками невысказанное. Дело уже двигалось к дембелю, но внезапно письма от Марка опять перестали приходить, а потом пришло официальное уведомление его матери, что он в госпитале. - Надо ехать в Душанбе, всё узнавать про него, вдруг помощь требуется, – сказала Валентина. Женщины посовещались, скинулись на билет и отправили её в госпиталь узнавать про Марка, что с ним и как он, и уже через несколько дней она сошла с поезда на вокзале Душанбе и сразу же окунулась в пекло августовской сорокаградусной жары летнего Таджикистана. Воздух там стоял густой, раскалённый, будто напитанный солнцем до предела, даже тень не спасала, потому что от нагретых стен домов и зданий волнами шло тепло, а под ногами асфальт мягко пружинил, слегка подтаяв на жарком солнце. Вокруг царила непривычная суета, люди в лёгкой светлой одежде торопливо переходили от тени к тени, продавцы у киосков обмахивались газетами, и только дети бегали босиком по плитам, не обращая внимания на жару. Вдоль улиц тянулись тутовые деревья с сочными чёрными ягодами, за ними виднелись суровые, серо‑коричневые горы, а воздух пах пылью, спелыми фруктами и ещё каким‑то пряными, незнакомыми ароматами. Валентина шла к остановке, сжимая в руках сумку с вещами, и каждый её шаг отдавался гулом в голове из-за усталости, волнения и непривычного зноя. Оглядывалась по сторонам, она замечала яркие вывески на таджикском, местных женщин в длинных платьях и с узорчатыми платками на головах, мужчин в тюбетейках, оживлённо разговаривающих на незнакомом языке у чайханы, и всё вокруг казалось ей хоть и не враждебным, но чужим и совсем непохожим на её родную деревню, поэтому по дороге в госпиталь она с любопытством и некоторой опаской посматривала в окно автобуса на узкие улочки с глиняными домами и базарные ряды с горами абрикосов и винограда. В палату к Марку её пропустили без проблем, она даже удивилась, что не пришлось ничего объяснять. Потом выяснилось, что мать Марка позвонила главному врачу и предупредила, что к сыну приедет невеста. Приоткрыв дверь палаты, Валентина сразу же увидела Марка, который лежал на койке, похудевший, бледный, с тёмными кругами под глазами, но, увидев её, тут же довольно заулыбался. - Валюшка… – прошептал он одними губами, но в глазах его уже засветилась та самая, знакомая, тёплая искорка, которую Валентина так хорошо помнила с детства. - Марк, родной мой… Она бросилась к нему, осторожно сжала его руку, боясь причинить боль, и все подготовленные заранее слова застряли у неё в горле, а ведь столько хотелось сказать, но всё в эту минуту казалось недостаточно веским или вообще вылетело из головы. - Всё, всё, малыш, успокойся, я жив, – шептал он и гладил её по голове, – Всё позади… Ты знаешь, из меня ведь извлекли неразорвавшуюся гранату. Один случай на миллион, представляешь? Валентина опешила, ничего не понимая. - Как… как это возможно? – воскликнула она недоверчиво. Марк на мгновение закрыл глаза, словно заново всё переживая и ответил: - Мы возвращались с боевого задания и попали под моджахедский обстрел… одна пуля пробила цинк с гранатами и угодила прямиком в капсюль, а он сдетонировал. Граната вылетела из ящика, ударилась об автоматные рожки в разгрузке, а потом… не взорвавшись, вошла прямо в меня, прошла по краю рёберной дуги, попала под мышцы грудной клетки,