ЦИНИЧНЫЙ ХИРУРГ ОТКЗАЛСЯ ОПЕРИРОВАТЬ СИРОТУ И ОСТАВИЛ ЕЕ УМИРАТЬ
ЦИНИЧНЫЙ ХИРУРГ ОТКЗАЛСЯ ОПЕРИРОВАТЬ СИРОТУ И ОСТАВИЛ ЕЕ УМИРАТЬ Холодный свет операционной отражался в хромированных поверхностях приборов. Руки профессора Виктора Николаевича Рогова двигались с пугающим, машинным спокойствием. Ему было пятьдесят пять, и здесь он чувствовал себя непререкаемым божеством. Только что он закончил сложнейшую операцию на сердце, которую во всем краевом центре, кроме него, рискнули бы сделать от силы два хирурга. И оба, скорее всего, потеряли бы пациента. А Рогов — вытащил. Он вышел в предоперационную, стянул маску и вымыл руки. Привычным жестом застегнул швейцарские часы — скромное напоминание о том, что он больше не тот нищий ординатор из девяностых. В коридоре к нему бросилась измученная женщина. — Виктор Николаевич! Умоляю вас! Посмотрите снимки Антошки еще раз! Ну должна же быть квота... Умоляю! Рогов непреклонно ее пальцы от рукава своего халата. За долгие годы в хирургии он научился выжигать в себе эмпатию. Эмоции за операционным столом — это дрогнувший скальпель. — Мария Васильевна, я хирург, а не Господь Бог, — его голос звучал как зачитанный приговор. — Транспортировку ваш сын не перенесет. Статистика против нас.. Он прошел мимо. Внутри ничего не шевельнулось. Это была просто работа. В просторном кабинете зажужжала кофемашина, и одновременно завибрировал телефон. Звонил Зимин из Минздрава. — Буду краток, Витя. Твоя кандидатура утверждена. Через месяц ждем тебя в Москве, завотделением в центре. Ключи от служебной квартиры на Кутузовском уже у меня. Пакуй чемоданы. — Спасибо. Не подведу. Связь оборвалась. Виктор закрыл глаза и тяжело выдохнул. Вот оно. Вершина, к которой он карабкался всю жизнь. Идиллию прервал главврач, Олег Сафонов — старый приятель, давно променявший медицину на жонглирование бюджетами. — Витюша, празднуешь поди? — Сафонов плюхнулся в кресло. — Москва тебя забирает, рад искренне. Но у меня к тебе маленькая просьба. Из детдома привезли девочку, шесть лет. Врожденный порок, декомпенсация. — В чем проблема? Переводите в реанимацию. — Проблема в том, что она почти не жилец, — Сафонов понизил голос. — Если она умрет у нас в отделении, да еще и сирота — это проверка. Мне перед концом квартала детская смертность в статистике не нужна. И тебе перед Москвой скандалы ни к чему. Спустись, посмотри ее для проформы и закрой вопрос. Напишешь: «Неоперабельна. Рекомендован паллиатив». Мы переведем ее в хоспис, пусть тихонько уходит там. Виктор посмотрел на часы. Вечером его ждал ресторан — нужно было отметить новость. — Ладно. Гляну и подпишу. Коридоры интенсивной терапии пахли хлоркой и страхом. У пятой палаты переминалась уставшая женщина с папкой — соцработник. — Нам бы бумагу от вас... — заискивающе начала она. — Детдом с таким диагнозом держать не может, а хоспис без заключения не берет. Они вошли в палату. На огромной взрослой койке под мерное шипение аппаратов лежала истощенная девочка. Кожа отдавала синевой от нехватки кислорода, грудная клетка вздымалась с тяжелым усилием. — Жалко ее до слез, — тихо произнесла соцработник. — Всегда слабенькая была, пробежит два метра — и вся синяя, дышит как рыбка. Но такая светлая... Сидит в уголочке, рисует, никогда не плачет. Вроде даже окрепла в последний год, а три недели назад вирус подхватила. Дало осложнение. Врачи сказали, что предел настал... Рогов слушал раздражением. — Давайте документы, — сухо процедил он. Диагноз: Комплекс Эйзенменгера. Дефект межжелудочковой перегородки. Случай действительно дрянной. Без вариантов. Он машинально перевернул страницу, чтобы найти бланк согласия, и вдруг его пальцы замерли. Взгляд зацепился за надпись на ксерокопии. Внезапно в груди похолодело. Он побледнел. Папка выскользнула из рук и упала на пол. Он не мог поверить своим глазам...