Роковая страсть
Роковая страсть ВЛАДИМИР МАТВЕЕВСКИЙ Юная кошка слушала его, затаив дыхание. Это было так поэтично! Конечно, «дальние рубежи» были обычным пустырем за малинником, а «призраки» – соседскими котами, но любовь застит глаза даже самым глазастым… В кулинарии, как известно, избыток сахара портит блюдо, превращая утонченный десерт в приторную массу. В литературе избыток романтизма приводит к тому, что обыкновенный подмосковный забор начинает казаться крепостными стенами мрачного замка, а самые простые явления – удивительными чудесами… На веранде дома №3 на Вишневой улице поселка «Заречный» царила та абсолютная гармония, какая встречается лишь между подругами, знакомыми неприлично долго. Эти дамы являли собой восхитительный триумф контрастной геометрии. Клавдия Андреевна была высокой, сухой и прямой, как карандаш, а ее крахмальный воротничок, казалось, никогда не гнулся. А вот Зинаида Павловна напоминала триумф домашней выпечки – маленькая, пышная, в неизменной пуховой шали и с аккуратной челкой, из-под которой сияли круглые, как пуговицы, глаза. Если бы подруг вздумал зарисовать карикатурист, у него получились бы напольные часы и каминный пуфик в человеческом обличии. Однако на этой залитой солнцем веранде, среди запаха чая с малиной и мятных капель, они дышали в унисон. — Нет, Зиночка, что бы ты ни говорила, а Хитклифф из «Грозового Перевала» – это чудовище! — Клавдия Андреевна решительно опустила чашку, и старый кузнецовский фарфор отозвался тонким, как писк пожилого комара, дребезжанием. — Но боже мой, какое это притягательное чудовище! Эта его мрачная гордыня, эта бесконечная скорбь... Настоящий байронический герой. Не то что наши современные мужчины, у которых все страсти сводятся к покупке новых рыболовных снастей. Она с сухим хрустом разломила миндальное печенье, словно это была кость ее личного врага. Зинаида Павловна, прижав пухлые ладошки к мягкой груди, мечтательно вздохнула, отчего ее томик Эдмона Ростана едва не соскользнул с колен: — Ах, Клавочка, ты права. Душа требует драмы! Посмотри на Печорина или графа Монте-Кристо. Какая глубина страданий, какое величественное одиночество! Они презирают толпу, они живут на грани бездны... Конфетку возьми. Свежие, «Мишка Косолапый». Куда как хороши под драму. Под столом, аккуратно обвив лапы пушистым трехцветным хвостом, сидела кошка Марианна. Она не любила конфет, но она обожала эти разговоры. Настоящая романтическая душа, запертая в изящном кошачьем теле, она впитывала шуршание страниц и звон ложечек, как лучшую музыку. На подмосковный дачный поселок она смотрела исключительно сквозь туман винтажных страстей. И, разумеется, у такой кошки был свой герой. И тоже байронический. За дальней линией штакетника начиналась Неизвестность. И именно оттуда иногда являлся Он. Кот по имени Ночь. Ночь был огромен и мрачен, как грозовая туча, чернее антрацита, и обладал таким пафосным выражением морды, словно он лично нес на своих плечах все грехи человечества и кошачьего рода в придачу. Ночь никогда не приходил просто так – он возникал на заборе в лучах заходящего солнца, садился в позу скорбящего демона и смотрел вдаль, игнорируя земную суету. Когда Марианна, трепеща, робко подходила к забору, Ночь опускал на нее свой тяжелый, полный вселенской тоски взгляд и произносил глухим, трагичным голосом, в котором слышался шелест палой листвы: — О, дитя... Не спрашивай, откуда я пришел и какие раны покрывают мою истерзанную душу. Рок гонит меня сквозь бури и грозы... Вчера на дальних рубежах... Я сошелся в смертельной схватке с тремя призраками старого дома. Мое сердце – выжженная пустыня, Марианна. И никто не может его исцелить. Юная кошка слушала его, затаив дыхание. Это было так поэтично! Конечно, «дальние рубежи» были обычным пустырем за малинником, а «призраки» – соседскими котами, но любовь застит глаза даже самым глазастым.