Дедушка... — 4 августа 2026 г. в 03:03:30.329
Дедушка... Ну вот и настал черёд. Вспомнить дедушку. Хотя нет — не вспомнить. Я его и не забывал никогда. Просто сегодня — время рассказать. Время вынуть из сердца то, что лежит там годами, и положить на бумагу. Потому что пока мы помним — они живы. Пока мы говорим о них — они стоят где-то рядом, за плечом. Груздев Николай... Одно имя — а сколько в нём всего. Сколько тепла. Сколько силы. Сколько любви. Я нашёл фотографию. Ту самую. Чёрно-белую, старую, с потрёпанными уголками. Мне на ней год. Примерно. Я сижу у него на руках. Маленький, пухлый, с белыми волосами. А он держит меня — бережно, крепко, надёжно. Смотрит в объектив, а в глазах — столько счастья, что фотобумага, кажется, до сих пор хранит его тепло. Я смотрел на этот снимок вчера — и не мог дышать. Просто сидел и смотрел. И время схлопнулось. Мама вела детский фотоальбом. Аккуратно, старательно, с любовью. До 98 года. Я перелистывал его — страницу за страницей, год за годом. И на 97-м... На 97-м я остановился. Там был я. И там был он. Мой первый школьный друг. Кудрявцев Игорь. Мы стоим, первоклашки, с букетами — смешные, счастливые, беззаботные. Тогда ещё никто не знал, что судьба уже вынесла ему приговор. Что через восемь лет его не станет. В пятнадцать лет. Сбила машина. Насмерть. И скрылась. Просто уехала в ночь, оставив на асфальте ребёнка. Я помню его мать на похоронах. Помню её лицо — белее мела. Помню, как она стояла над гробом и не могла произнести ни слова. Просто стояла и качалась. Как будто земля ушла из-под ног. Я тогда не понимал до конца, что произошло. Теперь понимаю. И эта боль — она не уходит. Она просто затихает. А потом накрывает снова. Но сегодня — про дедушку. Я помню Братск. Мы прилетали туда в отпуск. У дедушки был коттедж. Ну как коттедж — дом. Строящийся, вечно недоделанный, потому что дедушка всё делал сам. Всю жизнь что-то мастерил, приколачивал, подкрашивал, переделывал. У него руки были золотые. Помню, как во дворе сжигали ульи — пахло воском, дымом, летом. А я гулял рядом, мелкий, лет пять-шесть, и мне казалось, что этот запах — он навсегда. Что дедушка — навсегда. Что всё это — навсегда. 99-й год... Мне девять лет. И дедушка сколотил мне машину. Не игрушечную. Не пластиковую. Настоящую. Ну, почти. Такой кубический сарай на колёсах. Из бруса. Из ДВП. Был руль — деревянный, крутящийся. Были стёкла — из оргстекла. Были дворники. Я садился внутрь — и управлял миром. Я рулил жизнью. Я был капитаном своей мечты. В девять лет. И дедушка стоял рядом, смотрел на меня и улыбался. Знаете, есть такие улыбки — не просто губами, а всем существом. Всей душой. Вот так он улыбался. Как будто в этот момент всё в его жизни было правильно. Больше всего на свете мне жаль, что я не запомнил эту улыбку во всех деталях. Что сейчас могу только додумывать, дорисовывать. Что время, как ластик, стирает самое дорогое. А теперь — тот самый вечер. Он стоит у меня перед глазами как кино. Которое я прокручиваю снова и снова. И каждый раз — до одного и того же места. И каждый раз хочется крикнуть: «Остановись! Не уходи!» Был вечер. Часов одиннадцать. Лето. Жаркое, душное, липкое. Мы с тётей собирались на следующий день в Иваново — на аттракционы. Я был счастлив. Девять лет, американские горки впереди, вся жизнь впереди. Я подбежал к дедушке. Он сидел в кресле, уставший после дня. Я обнял его — крепко-крепко, как умеют только дети. И по-хитрому так, по-деловому спрашиваю: «Дедушка, а ты дашь денег на американские горки?» Он засмеялся. Знаете, как он смеялся? Громко, раскатисто, на всю квартиру. Так, что стены дрожали. Так, что невозможно было не засмеяться в ответ. Он потрепал меня по голове и сказал: «Дам, конечно, дам. Ты только держись там крепче». Кто бы знал. Кто бы, чёрт возьми, знал, что это будет его последний смех. Последний. Который я услышу своими ушами. В этой жизни. На этом свете. Я не знал. Я побежал спать — счастливый, в предвкушении завтрашнего дня.