Друзья, сегодня ещё один день — и я хочу начать с того, что он прекрасен.
Друзья, сегодня ещё один день — и я хочу начать с того, что он прекрасен. Хотя бы тем, что он есть. Тем, что мы есть. Тем, что рядом есть люди, которых можно обнять и поблагодарить, пока они рядом. А для меня этот день особенный вдвойне: сегодня День отца. Я от всей души хочу поблагодарить своего батю. За то, что он подарил мне жизнь. За то, что воспитал меня нормальным человеком. Думаю, мужчины поймут: у каждого есть чем гордиться, но мне есть чем особенно — у меня самые лучшие, самые замечательные родители. Они дали мне воспитание, они дали мне любовь. И пусть её было не так много, как хотелось бы, — просто жизнь сталкивала их с такими бедами, которые забирают силы до дна. Я это понимаю теперь. Тогда — нет... Мой батя — ветеран чеченской кампании, 94-й год, кадровый военный. В 94-м он уехал воевать — и так закрутилось наше всё, что было связано с войной. Детство прошло рядом с человеком, который вернулся, но не весь: часть его осталась там, с теми, кого он не смог вытащить. Но именно батя дал мне не только жизнь. Он дал мне воспитание — любить родину, стоять за своих братьев, не бросать своих. Он боролся за своих ветеранов, за своих друзей, которые возвращались с чеченской войны: вытаскивал, добивался, помогал, не давал забыть. Для меня он пример — лучший в жизни. Я всегда хотел походить на батю. Поэтому... бать, я тебя люблю. И знаете, что я у него взял в первую очередь? Прямоту. Он, как и я, называет вещи своими именами и говорит человеку в лицо всё, что о нём думает. Без обиняков, без реверансов, без «как бы поделикатнее». Если человек поступил бесчестно — он так и скажет, в глаза, не за спиной. За это его уважают — и за это же с ним бывает неудобно. Со мной, наверное, тоже. Я не считаю это недостатком: лучше горькая правда в лицо, чем сладкая ложь за спиной. А самое тяжёлое, что я помню из детства, — это не война. Это тишина. Когда я был более-менее юным, ещё до войны, я не мог понять, почему батя приезжает на могилу к своим боевым друзьям, с кем они вместе воевали. Почему долго сидит. Молчит. И текут слёзы. Взрослый, сильный, тот, кто говорит правду в лицо и не боится никого, — сидит на земле и плачет, со слезами на глазах, не стесняясь. Несколько раз я ездил с ним и видел эту картину — и не понимал. Мне было страшно и непонятно: за что такая боль? Не понимал ровно до тех пор, пока сам не потерял первого человека во время боя. Тогда я понял всё. В одну секунду. И это понимание — самое страшное, что со мной случилось, потому что пришло оно через утрату. Сейчас я понимаю его боль. Понимаю, что он прошёл. Понимаю, как он разрывал себя все эти дни и годы. Понимаю, почему до сих пор война не ушла у него из памяти, из души. И понимаю главное: несмотря на то, что он продолжал воевать внутри — каждый день, без выстрелов, без приказов, — он всё равно любил нас. Меня. Сестру. Любил так, как умел: молча, делом, тем, что держал всё в себе и не перекладывал на нас. Вот это и есть настоящий мужской характер: уметь резать правду в лицо — и уметь плакать там, где никто не видит. Но по-настоящему я понял своего батю, когда сам уезжал на войну. Тогда я впервые увидел его другим. Он знал. Он знал всё — что такое ЛБС, что там за линия, что происходит с человеком, который туда приходит. Он не спрашивал лишнего, не читал нотаций, не говорил красивых слов. Он просто терзал себя. Молча, внутри, каждый день, пока меня не было. Потому что человек, который сам прошёл войну, не может обманывать себя иллюзиями — он знает цену каждому дню там. И за это ему отдельное спасибо — за то, как он держал мать. Пока он сам разрывался от страха за меня, он успокаивал её. Говорил, что всё будет хорошо. Что сын справится. Что он вырос правильным человеком и не подведёт. Он не показывал ей своего страха, потому что знал: если сорвётся он — сорвётся и она. Вот это я называю настоящей силой: когда тебе страшно до тошноты, а ты всё равно держишь в руках другого человека.