Свекры выгнали меня и шестерых детей под дождь, пока земля на могиле моего мужа еще не ...
Свекры выгнали меня и шестерых детей под дождь, пока земля на могиле моего мужа еще не успела осесть. Дождь в тот вечер был не сильным, а злым: мелким, холодным, настойчивым, будто кто-то сыпал в лицо мокрую крупу. От мокрой земли возле ворот тянуло сыростью, с кухни еще шел запах остывшего борща, а в коридоре за моей спиной плакали дети, пытаясь удержать в руках пакеты с вещами. Самой младшей, Любке, было жарко. Ее лоб горел у меня под подбородком, маленькие пальцы цеплялись за мой черный платок, а я стояла на пороге дома, где восемь лет варила ужины, стирала школьные рубашки, развешивала детские рисунки над столом и смотрела, как мой Андрей медленно тает от болезни. Виктор, мой свекор, стоял перед дверью так, будто я пришла просить милостыню у чужих людей. — Андрея больше нет, — сказал он. Голос у него был сухой, как старый хлеб. — Этот дом принадлежит крови. Я посмотрела на него, потом на Ларису Степановну, его жену. Она стояла чуть позади, в аккуратном темном пальто, с лицом женщины, которая пришла не на траур, а на проверку квартиры перед сдачей. — Крови? — тихо переспросила я. — Я родила вашему сыну шестерых детей. Лариса Степановна даже не моргнула: — Шесть проблем. Шесть расходов. Шесть причин тебе наконец уйти. Соседи смотрели из окон и из-за занавесок соседнего дома. Никто не вышел. Во дворе замерли две женщины с авоськами, один мужчина сделал вид, что ищет ключи в кармане, хотя уже держал их в руке. Дождь стучал по пластиковым пакетам детей, Любка хрипло всхлипывала, а Назар, мой старший, сжимал ручку младшей сестры так крепко, что у него побелели костяшки. Никто не хотел стать свидетелем. Но все смотрели. Виктор вытащил из прихожей два чемодана и швырнул их прямо в мокрую грязь возле ступенек. Один раскрылся, и оттуда выпала детская кофта, носки и маленькая тряпичная мотанка, которую Любка таскала с собой с тех пор, как Андрей принес ее с ярмарки. — Забирай своё, — сказал свекор. — Моё? — спросила я. — Будь благодарна, что мы вообще что-то отдали. Назар шагнул вперед. Ему было всего двенадцать, но в тот миг он попытался стать мужчиной, потому что мужчины в доме закончились вместе с дыханием его отца. — Дедушка, папа говорил, что мама… Виктор ударил его. Звук был короткий. Чистый. Такой звук не забывается, потому что тело запоминает его раньше разума. Я поймала Назара за плечи, прижала его к себе вместе с Любкой, и на секунду весь двор стал слишком ярким: мокрые ступени, разбрызганная грязь, белая щека сына, на которой уже проступало красное пятно...читать продолжение