**Турецкий гамбит, или Клубничный марш-бросок**
**Турецкий гамбит, или Клубничный марш-бросок** Весной телефон разразился радостным звоном. На экране — дочка. — Мам, привет! Мы взяли билеты в Турцию на всю семью! Я от неожиданности чуть не выронила половник с будущим борщом. — На какую такую «всю»? У вас же своя семья из четырех человек. — Ну мам… Лёшка сказал: «Бери на всех». Лёшкина арифметика всегда отличалась размахом. Выяснилось, что под словом «все» зять подразумевал нас с отцом. Логика железная: они едут вчетвером, и мы вдвоем. Вот так вот. Возражать было бесполезно, да и бессмысленно. Долго мы своих голубоглазых террористов не видели, а тут такой повод — совместить турецкий берег с бесплатной няней. В смысле, с любящими бабушкой и дедушкой. Две недели прошли как в тумане южного счастья. Мы купались до состояния вареных креветок, загорали до цвета крымского лука и бегали по магазинам со скоростью олимпийских чемпионов. Но апогеем нашего отпуска стала клубничная эпопея. Местный агроном-турок предложил эксклюзивный тур: сбор урожая. Четыре километра туда в гору под палящим солнцем, четыре обратно. Шли молча, героически, представляя себя партизанами на задании. Корзинки оттягивали руки, колени скрипели, но мысль о свежей ягоде грела душу. И вот она, победа. Мы доползли до отеля, рухнули на кровать, закрыли глаза… и поняли, что просто обязаны это съесть. Не убрать в холодильник до утра, нет. Немедленно. Всю эту клубнику мы смели прямо в номере, сидя на полу, обливаясь соком и счастьем. Это был наш личный ЗОЖ-марафон: кардио за 8 километров ради углеводной загрузки. Отпуск закончился реактивным броском домой. Самолет, такси, родной московский подъезд. Утром я колдую на кухне, восстанавливая столичный быт. Слышу шарканье. Из детской выходит наш семилетний внук НИКОЛАЙ — две узкие щелочки, волосы стоят дыбом, как иголки у сердитого ежика. Организм явно еще спит где-то над Черным морем. Он садится за стол, медленно фокусирует взгляд на столе и задает вполне нормальный для отдохнувшего ребенка вопрос: — Что на завтрак? Мое материнское сердце тает. Наконец-то соскучился по домашней еде! Никакой тебе заморской пахлавы. — Каша гречневая, — ласково отвечаю я. Коля вздрагивает. Слово «гречневая» явно пробило броню его сонного царства. Он открывает один глаз чуть шире и уточняет, словно проверяя меня на прочность: — А что ещё? Я продолжаю источать сироп: — Каша гречневая с молоком. Хочешь — с маслом? Тут происходит тектонический сдвиг. Мой заспанный потомок распахивает оба глаза во всю ширь славянской души. В них плещется вселенская тоска человека, которого жестоко обманули. Голос падает до трагического шепота: — А булочки… мёд, варенье или халва будут? Я смотрю на этот продукт системы «всё включено», который за две недели привык к тому, что еда берется из воздуха шведским столом, и чувствую, как внутри просыпается та самая женщина, которая вчера прошла восемь километров по горам. — Да, — говорю я абсолютно невозмутимо, намазывая толстый слой сливочного масла на кусок бородинского. — Хлеб с маслом тоже будет. Мед найдешь в шкафу. Халву принесла тетя Света, грецкие орехи чищеные — там же. А клубники сегодня нет. Она осталась в Турции. Вместе с восемью километрами моих вчерашних шагов. Внук тяжело вздохнул, взял ложку и начал изучать кашу с видом исследователя, впервые высадившегося на необитаемый остров. Кажется, адаптация к московской реальности началась успешно. По крайней мере, бежать никуда не надо. Пока что. Рассказала Жанночка записала Гишечка.