Пиксель начал устанавливать свои монаршие порядки в доме, когда ему едва исполнилось дв...
Пиксель начал устанавливать свои монаршие порядки в доме, когда ему едва исполнилось два месяца. Его королевское величество был тогда размером с крупную варежку, но характер демонстрировал такой, словно за его спиной стояли поколения придворных котов династии Сиам. В квартире не было места важнее, чем посудомоечная машина. Для нас это был просто белый ящик на кухне, который спасал руки от сухости. Для Пикселя же это была Портал в Нарнию, главная смотровая площадка и личный тронный зал одновременно. Как только мы собирались загружать тарелки после ужина, начинался священный ритуал. Стоило щелкнуть замком и потянуть тяжелую дверцу на себя, как из-под кухонного стола материализовалась темная тень. Кот не бежал — он шествовал. Он запрыгивал на нижнюю корзину для приборов, балансируя между зубьями вилок, перебирался на полку для тарелок, оставляя крошечные мокрые следы на стекле, и наконец занимал самую удобную позицию: прямо по центру открытой стальной дверцы. Там он замирал. Поджимал под себя шоколадные лапы, превращаясь в статуэтку, прикрывал сапфировые глаза и впадал в глубокую медитацию. На целых пять минут кухня переходила во владение кота. Мы с мужем в это время должны были стоять рядом с полной раковиной грязной посуды и ждать. Любая попытка закрыть дверцу или хотя бы пошевелить лотком для ложек пресекалась мгновенно. Сначала раздавалось тихое, вибрирующее «Мр-р-р», которое означало крайнюю степень возмущения. Если нахальный человек продолжал нарушать протокол, следовал резкий удар когтистой лапой по металлу. Звук получался гулким, как гонг в буддийском храме. Мы быстро усвоили правило: сначала загрузить таблетки, потом соль, затем ополаскиватель. И всё это время сидеть на корточках, стараясь не дышать в сторону трона, пока Его Высочество инспектирует внутреннее пространство машины. Только спустя ровно пять минут (мы засекали по таймеру) он сладко потягивался, выпускал когти из нержавейки, спрыгивал на пол и милостиво уходил дремать на батарею. Лишь тогда дверца могла быть закрыта. Самое трагичное в этой истории происходило вечером. Уставшие после работы, мы мечтали лишь об одном: нажать кнопку «Пуск» и забыть о бытовых проблемах. Но тут вступала в дело Наташа. Она приходила в гости, видела наши виноватые лица посреди кухни, гору грязных чашек в мойке и закрытую машинку. — Опять? — спрашивала она, уперев руки в бока. — Наташ, он сидит. Сказал, еще две минуты осмотра левого верхнего угла, — оправдывался муж. Наташа тяжело вздыхала, садилась на табурет и смотрела на своего воспитанника, который в этот момент свешивал голову с дверцы посудомойки вниз головой, изучая фильтр для остатков пищи. — Я не понимаю, — сокрушалась внучка, глядя на то, как двухмесячный комок шерсти пытается утащить в пасть промывочную таблетку. — Мы ведь договаривались! Из Приличной семьи брали! Мама-чемпионка, папа-гранд-чемпион... Где твои манеры, вашество? Ты зачем таблетку жуешь?! Это же не паштет! Пиксель на секунду отрывался от химического состава моющего средства, смотрел на Наташу абсолютно прозрачным взглядом, в котором читалось: «Дитя, ты ничего не понимаешь в государственном управлении», — и демонстративно отворачивался обратно к мотору машины, проверяя качество изоляции проводов. Эта традиция сохранилась и сейчас, когда он вырос в крупного, тяжелого сиамца. Дверца посудомойки до сих пор протестующе скрипит под его весом, а мы до сих пор ждем аудиенции. Иногда, закрывая машину после его инспекции, я смотрю на мужа и говорю: «Хорошо хоть Кекс был персом. Представляю, если бы он тоже оказался из приличной семьи — нам бы пришлось советоваться с ним перед открытием холодильника».