В нашем доме есть два кулинарных критика Мишлен: я с мужем и Пиксель. Правда, у него по...
В нашем доме есть два кулинарных критика Мишлен: я с мужем и Пиксель. Правда, у него подход к гастрономии чисто аристократический. Если турецкий кот породы ван — это речной пират, который готов нырнуть в кипяток за селедкой, то наш сиамец — это член закрытого гурме-клуба. Пиксель не из тех, кто будет унижаться, выпрашивая кусок колбасы со стола или гоняться по полу за пельменем. О нет. Его стихия — высокая кухня, а точнее, морская. Он на дух не переносит пресноводную рыбу. Речная плотва или карась для него просто не существуют; при виде их он брезгливо дергает хвостом, словно вы принесли ему пластиковый мусор вместо деликатеса. Но стоит нам достать из морозилки филе трески, палтуса или благородной зубатки… В квартире меняется гравитация. Как только нож начинает отделять ледяную глазурь от розоватой мякоти, над плитой материализуется тень. Это Пиксель занимает свой наблюдательный пост. Он никогда не лезет под ноги. Это моветон. Он садится на табуретку чуть поодаль, но так, чтобы идеально видеть рабочую поверхность. Позу принимает идеальную: спина прямая, как стрела, задние лапы подобраны, передние сложены вместе. Хвост аккуратно обернут вокруг собственных лап. Взгляд немигающий, сапфировый, тяжелый. Таким взглядом генералы обычно смотрят на провинившихся лейтенантов. Процесс жарки для него — священнодействие. Когда масло раскаляется на сковороде, он слегка щурит глаза, оценивая температуру. И вот первый кусочек рыбы отправляется в шипящее масло. Раздается характерный «пш-ш-ш». Пиксель делает глубокий вдох носом. Ноздри его раздуваются, вибриссы дрожат. Он считывает плотность пара, влажность воздуха и, кажется, даже настроение самой рыбы. Мы стоим у плиты с лопатками наперевес, выполняя роль простых кухонных рабочих. Наше дело — переворачивать. Дело Пикселя — контролировать технологию. — Не рано? — спрашивает муж, собираясь перевернуть стейк. Пиксель переводит взгляд с бледноватой стороны филе на мужа. Один медленный, укоризненный взмах ресниц. Мы замираем. Ждем. Проходит минута. Золотистая корочка начинает уверенно захватывать территорию белой мякоти. Кот одобрительно прикрывает веки. Можно продолжать. Брызги масла летят во все стороны. Они попадают на черную шерсть, на шоколадные пойнты, иногда капают прямо на королевский нос. Обычный кот давно бы уже взвыл, вылетел из кухни и спрятался под диван. Но Пиксель лишь методично, с достоинством протирает пострадавшую переносицу задней лапой, продолжая гипнотизировать сковороду. Ему больно, мы видим это по сузившимся зрачкам, но уйти — значит признать поражение. А приличные коты из хороших семей поражений не признают. Самое интересное начинается, когда блюдо готово. Мы кладем золотистый, дымящийся кусок на бумажное полотенце, чтобы стек лишний жир. Пиксель спускается с табурета. Он подходит к плите, встает на задние лапы, опирается передними о край столешницы и заглядывает прямо в сковороду (которая уже снята с огня, конечно же). Он проверяет дно — не осталось ли там заветного кусочка, не пристало ли что-то к тефлону. Только после того, как шеф-повар (то есть мы) дает официальное разрешение, дегустация состоится. Но ест он не как животное. Он берет кусочек двумя передними лапами, совсем как человек держит бургер. Садится столбиком, закрывает глаза и медленно, с чувством собственного достоинства жует. При этом он тихонько рычит низким горловым звуком — это высшая похвала в системе координат сиамских сомелье. А Наташа, глядя на этот ритуал, всегда качает головой: — Я всё понимаю, работа такая. Но скажите мне, кто кого завел? Мне кажется, это три голых двуногих прислуживают одному маленькому коричневому императору. И ведь действительно — из приличной семьи взяли! Только почему-то эта семья забыла выдать нам инструкции по сервировке морского языка.