ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК
ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК Зимой девяносто седьмого у Веры Петровны, моей соседки, кончились дрова. Женщина она была гордая, аккуратная — в сенях половички вытрясены, на окнах занавесочки накрахмалены. Только одиночество выедало её почище любой хвори. Сын Мишенька уехал в город лет пятнадцать назад, сначала писал, потом затих. А Вера всё ждала у окна — не появится ли на дороге. Соседи охали у колодца, качали головами, но расходились по своим тёплым избам. И вот однажды морозным утром слышу я: скрип-скрип. Гляжу — к Вериному двору Валерка идёт, тащит на верёвке ржавые санки с березовыми чурбаками. Про Валерку в Заречье кто только не судачил. Бывший лесник, работящий мужик, но десять лет назад, после гибели семьи, запил страшно. Ходил в засаленном ватнике, шапка набекрень, взгляд мутный. Люди его сторонились, бабы сумки к себе прижимали. А он подошёл к Вериной калитке, скинул дрова у крыльца, достал колун и начал рубить. Молча, только крякал тяжело. Вера потом прибежала ко мне: «Семёновна, страшно! Зачем ему это? Денег я ему не давала, а вдруг ночью придёт, добро вынесет? Пьяница ведь — у них совести нет». Я её обняла: «Не бойся, Вера. Чужого Валерка сроду не брал. Душа у него израненная, но не гнилая». Но она всё равно кошелёк под матрас прятала, засов на ночь задвигала. А Валерка стал приходить через день. Притащит санки, наколет, сложит поленницу. Дрова отменные, где добывал — Бог весть. По селу слухи поползли: «Привадишь беду в дом! Завтра с дружками заявится, последнее вытряхнут». Вера слушала, кивала, а сама места себе не находила. Но печка стала горячей, герань на окне ожила. Потом она начала выходить на крылечко — то снег сметёт, то просто постоит. А в крещенский мороз вынесла ему кружку чая и пирогов. Он опустил топор, посмотрел исподлобья — в глазах горе застыло, беспросветное. Выпил залпом, пироги за пазуху сунул, буркнул «Спаси Христос» и ушёл. Иногда он пропадал — запивал на три-четыре дня. Вера тогда сама не своя ходила, выглядывала на дорогу. А когда слышала знакомый скрип санок — выдыхала с облегчением. В феврале ударили лютые холода. Валерка пропал. На четвёртый день Вера прибежала ко мне: «Небось замёрз где-нибудь!» А я уже знала — мужики с пилорамы нашли его у леса, замёрзшего. Увезли в районную больницу. «Готовьтесь к худшему», — сказал врач. Вера молча села на табурет, потом встала и вышла в метель. А утром постучала в моё окно: «Когда ПАЗик до райцентра?» Я ахнула — она ж дальше кладбища не ездила. «К Валерке еду. Бульон сварила, носки взяла. Некому к нему, Семёновна. Совсем некому». Приехала в больницу. Зашла в палату — он лежит маленький, ссохшийся, руки поверх серого одеяла. Села на стул, достала термос. Он глаза открыл с трудом, посмотрел и вдруг заплакал: «Прости, Петровна… Я ж тебе дров-то не донёс… Санки в овраге бросил…» А она взяла его руку, гладит и плачет: «Дурак ты, Валерка. Выкарабкивайся давай. Весна скоро, огород копать будем. Ждать тебя буду». Он отвернулся к стене — плечи затряслись. Плакал человек, который много лет не знал слёз, потому что вдруг на краю оказался кому-то нужен. Валерка выкарабкался. Три недели между жизнью и смертью, но выжил. Пить бросил, как отрезало. Вера его выходила — то супом горячим, то просто рядом на крылечке молча посидит. Стали они как родные. Так он при ней и остался надёжным плечом, пока она три года назад тихо не ушла. А Валерка потом встретил добрую женщину с малышом, обвенчала их жизнь. Смотрю сейчас — нарадоваться не могу. Вот и думаю: что нас людьми делает? Не правильная жизнь и выбеленные воротнички, а умение вовремя протянуть кружку горячего чая тому, на ком все остальные крест поставили. Встречали ли вы таких Валерок?