ЖИЛИ КАК МОГЛИ
ЖИЛИ КАК МОГЛИ Начало девяностых. Зарплаты на пилораме не платили, выдавали горбылем да обещаниями. В воздухе висела серая усталость — хоть топором руби. Работал у нас Петька. Мужик простой, руки золотые, а глаза — виноватые. Жена Нюра, ребятишки двое, каждый день как битва. И вот прибегает Нюра в медпункт, плачет: «Сил нет! Картошку едим, крыша течёт, сапожонки каши просят. Копила, думала детям обувь взять… А он у Михалыча старый „ИЖ“ купил! Всё, что с шабашки принёс, отдал. С ума сошёл!» Соседи судачили у колодца, посмеивались. Я мимо их двора иду, слышу — в сарае стук. Заглянула: Петька сидит перед мотоциклом, руки в мазуте, трёт деталь, как драгоценность. Шепчет: «Ничего, поскрипим». — Бог в помощь, Петр. Он вздрогнул: «Нюрка прислала?» — Нет, — села на чурбак. — Сильно нужна тебе эта техника? Он долго молчал, потом провёл пальцем по облупившейся краске. «У бати мой такой был. Он меня на бак сажал, лет пять мне было, и мы по полю летели. Ветер в лицо, мотор ревёт, батя сзади держит. Казалось — до солнца долетим. Как увидел этот мотоцикл — током прошибло. Мне починить его надо. Обязательно». Я поняла: не мотоцикл он чинил. Свою жизнь пытался по винтикам собрать. Когда вокруг всё рушится, когда ты мужик, а семью прокормить не можешь, нужно хоть что-то, что поддаётся рукам. Чтобы самому не сломаться. Месяц каждый вечер Петька — в сарай. Нюра сначала ругалась, потом перестала. Стала чай в кружке носить да хлеб с салом. Поставит на верстак, по плечу погладит — и уйдёт. И вот в субботу на всю улицу — кашель железный, чих, а потом ровный рокот! Из сарая сизый дым, ворота распахнулись, выезжает Петька. В телогрейке, лицо в копоти, а улыбка — мальчишеская, светлая. Он не ехал, он летел. Выбежала Нюра на крыльцо, улыбается сквозь слёзы. В тот же день под вечер возвращалась я из соседней Березовки. Дорога через лес, мимо кладбища. Смеркалось. Вижу — на обочине стоит Петькин мотоцикл. А самого нет. Душа заныла. Свернула на тропинку между могил. Сидит Петька на земле у отцовского креста. Лицо руками закрыл и замер. Грудь тяжело вздымается. Я опустилась рядом на скамеечку. Он вздрогнул, посмотрел красными глазами. — Заглох, Семёновна… Прямо тут заглох. Словно не пустил. — Ничего, железо и есть железо. А он замотал головой: «Не в мотоцикле дело. Я ведь ради бати его завел. Помнишь, как он меня впереди себя сажал? За спиной — батя, сильный, большой, с ним ничего не страшно. А сейчас — страшно. Семью кормить нечем, я мужик, а чувствую себя тряпкой. Батя говорил: „У тебя руки правильные, ты любую беду починишь“. А я жизнь свою починить не могу! Месяц ковырялся, думал — если заведу, значит, не всё потеряно. Ехал, а мне казалось — батя сзади сидит, за плечо держит. А он взял и заглох. Словно сказал: „Слабак ты“». Я положила руку ему на плечо. «Отец твой кремнем был. И ты в него. Мотоцикл не потому заглох, что ты слабак, а потому что привёз тебя туда, куда надо — к отцу. Ты сам себе доказывал, что не сломаешься. Завёл — значит, и жизнь заведёшь. Руки у тебя правда правильные». Петька вытер лицо рукавом, поднялся. Подошёл к кресту, погладил тёмное дерево: «Спасибо, батя. Я всё понял. Я справлюсь». Обратно шли вместе, он катил мотоцикл рядом. У калитки стояла Нюра, молча обняла его, прижалась щекой к грязной телогрейке. А он положил ей руку на голову. Вот как бывает, милые мои. Иногда, чтобы спасти семью, не деньги нужны, а старая ржавая железка в холодном сарае. И возможность побыть наедине с памятью.