Я поняла, что мы заболели, когда Маша молча приложилась щекой к моему животу. Я стояла ...
Я поняла, что мы заболели, когда Маша молча приложилась щекой к моему животу. Я стояла босиком в липком соке и думала, что опять не стала нормальной мамой. Той, что не говорит «сейчас» сорок семь раз и слушает про суп-болото не душой, оплачивающей коммуналку. Маше шесть, мне двадцать семь. Мы обе ещё маленькие, просто одной выдали карту и родительский чат. — Голова горячая, как батарея в голове, — сказала она. Я приложила губы ко лбу: там котельная с табличкой «кипяток». И внутри меня кто-то раскочегарил печку из старых тревог и недочитанных сказок. Мы упали в кровать, как два мешка. Один в розовой пижаме, вторая в футболке, где от «спокойствия» остался «покой». Пальцы дочки пахли соком и сиропом — она объявила нас «сладкими больными». — Температура где живёт? В градуснике, а потом вылезает. Я не спорила с человеком, дышащим в плечо драконьим дыханием. Ночник растёкся медовым кругом, и я сказала будто через одеяло: — Маш, я боюсь, что я плохая мама. Она посмотрела, как смотрят на взрослых, запрещающих есть снег: — Плохая — которая кусается? Нет? Тогда ты не плохая. Только громко говоришь про колготки. Вот так сняли приговор. Я вспомнила утро: опаздываю, телефон пищит, она натягивает колготки пяткой вперёд, «чтобы нога искала домик». Я рявкаю, её плечи гаснут. Днём не заметила. А в температуре заметила всё. — Прости. Я тороплю тебя. — Угу. Я простила. Колготки тоже, они вредные. Потом тихо: — Ты сказала «потом», когда я хотела показать муравья. Господи. Муравей. Событие федерального масштаба для неё — помеха для меня между «вытереть стол» и «квитанция». — Он тащил крошку, как диван, — без обиды пересказывала она. — А потом ушёл домой. Она возвращала обиды, как потерянные игрушки: «Мам, держи, я не плачу, просто знай». А я мечтала быть мамой, которая смотрит на муравья и не крошит время ребёнка на платежи. — Я устала. Злюсь не на тебя, а на всё сразу. Маша задумалась на пять секунд — вечность: — Злись по очереди. Всё сразу — куча. Игрушки в куче — лису не найти. А по одной можно. Шестилетний человек объяснил мне гигиену чувств через лису. — Маш, тебе со мной хорошо? Температура говорила громче разума. Она нашла мою руку, положила на живот: — Хорошо. Только иногда ты далеко, даже когда рядом. Без психологии. Я увидела себя: рядом телом, но в телефоне, в страхе, что всё рухнет. А она несёт крышечку от фломастера и ждёт. — Я постараюсь быть ближе. — Не старайся. Просто ложись. Для меня — трагедия и бухгалтерия любви. Для неё решение — размером с кровать. В общем горячем коконе болезнь сняла с меня маску, с неё — суету. Остались две девочки. Одна боится быть брошенной, другая — не справиться с любовью. — Если ты плохая мама, то я плохая дочка? — Нет. — Тогда и ты нет. Мы комплект. Одна печка жара на двоих. Она пахла сиропом и тем самым Машиным запахом — доказательством, что мир умеет быть чудом. Под утро жар отпустил. Маша уснула с ладонью на моей щеке, как печатью. А я с мыслью, что хорошая мама — та, что даже в полубреду слышит «ты далеко» и возвращается. Утром она потрогала мой лоб: — Температура ушла? — Почти. — Значит, ей стало скучно. А потом: — Выздоровеем — покажу муравья. Если придёт. Только не говори «потом», ладно? — Ладно. Некоторые обещания должны быть очень простыми. ПРОДВИНУТАЯ МАМА