Едкий дух краски еще стоял в дальнем коридоре нового родильного дома, куда заглянула На...
Едкий дух краски еще стоял в дальнем коридоре нового родильного дома, куда заглянула Надежда. Поспешили его открыть, ещё не всё здание было отремонтировано. Серое трехэтажное здание нового роддома появилось в их небольшом провинциальном городке совсем недавно. Оно как-то совсем не соответствовало количеству рожениц и медперсонала. Многие кабинеты были и вовсе ещё пусты. Вообще-то, Надя сюда не собиралась. Собиралась она в областной родильный дом. Там и наблюдалась уже, там и собиралась рожать. Потому что во время первой беременности её ребенок умер, ещё не родившись. Мальчик был. И сейчас ... мальчик был. И когда плод опять замер, когда это определилось точно, она отказалась ехать в область. Какими неведомыми заслонами можно было оградить со всех сторон сердце, чтобы оно не разорвалось на кусочки от услышанного врачебного приговора. Тот, которого так берегла, тот кого проносила семь счастливых месяцев, просто мертв. Ей было уже все равно – какая разница, где вынуть то, что уже умерло. Какая разница, что произойдет с ней дальше, если не смогла опять произвести маленькую жизнь, не смогла подарить близким дитя, зачем ей вообще жить дальше? И приговор – больше детей не будет. Горе оглушило, ошеломило и повело разум. Она в эти дни была в тумане, а ночи – в горе. Всеядная и всепоглощающая боль затаивалась в тёмном углу палаты и выходила именно ночью. Она вцеплялась в сердце и не давала спать. Саша! А как же Саша? Он так ждал сына, а теперь похоронил его. Он заботливый. Всю беременность баловал её. Однажды, ещё в самом начале, принес тазик винограда, который она очень любила. А потом прочли они, что есть при беременности его нужно с осторожностью. Но все было хорошо. Вспоминали потом с улыбками. В роддоме был карантин, сотовой связи ещё не было, общались записками. "Надюш, ты как? Не переживай, пожалуйста. Главное, мы вместе. Выздоравливай, я жду тебя." А Надя ничего не писала. Не могла... Тело ребенка отдали близким, а она после операции ещё два дня приходила в себя. Вставать отказывалась, жаловалась на головокружение. А потом у неё и правда поднялась высокая температура. Её тело отказывалось принимать реальность. Ребенок родился мертвым, но грудь наполнялась молоком и никакие лекарства не помогали. Высокая температура, боль в груди бередили сознание ещё больше. В палате Надя лежала одна. Она постанывала от боли, беда гиперболизировалась и укреплялась в её сознании. Указания врачей выполнять она не хотела. Ничего не хотела. "Купил винограда. Ты же любишь. Теперь тебе можно. Жду домой." – Саша успокаивал, как мог. Можно, можно, но зачем? Надя начала искать другой выход. Вышла в коридор, держась за стены, дошла до лестницы, которая вела на чердак. Там виднелся ещё коридор, ведущий дальше. Мысль пришла ... Поздно вечером, когда нагрянула очередная волна отчаяния, она опять вернулась к этой лестнице и полезла наверх. Медперсонал? Просторный роддом с широкими коридорами ещё не был оснащен до конца. Дежурная медсестра сидела за углом, очень далеко от коридора с лестницей. Она периодически уходила и никак не могла наблюдать всех рожениц, хоть их тут было совсем немного. Надежда забралась лишь до середины лестницы. Затряслись колени, заколотилось сердце и этот едкий дух краски, шедший с чердака, вскружил голову так, что Надю чуть не вырвало. Она спустилась и села прямо на пол посреди коридора. А в другом конце происходила какая-то суета. – Вы лучше туда смотрите! Там плохо больной вашей! – услышала она грубый оклик в другом конце длинного коридора. Это одна из рожениц говорила медсестре, которая держала на руках плачущего младенца. – Вам плохо? Что случилось? – медсестра, держа малыша, быстро подошла к ней, – Позовите дежурную быстро, – крикнула кому-то. Ребенок плакал громко. Так, как обычно и не умеют новорожденные. – Нет-нет, все хорошо, я уже встаю.