Надежда постаралась быстро встать и пойти в направлении своей палаты, но от ослабленнос...
Надежда постаралась быстро встать и пойти в направлении своей палаты, но от ослабленности перепутала направления и пошла в другую сторону – за медсестрой с ребенком. А та зашла в детское отделение и, уже за дверью, кому-то жаловалась: – Бесполезно! Отказывается, дрянь такая. Смесь готовь. Вот увидишь, её завтра уже здесь не будет. – Ну как же ... – казалось голосок плакал. – А вот так. Встречаются такие, привыкай. И медсестра вышла из детского отделения, не заметив Надежду, стоящую в темном углу. А за ней, спустя минуту, выпорхнула и совсем юная девушка в белом халате. А как же ребенок? Надежда удивилась, что истерично плачущий ребенок остался там совсем один. Как же? Она посеменила быстро как могла следом за медсестрой, но той и след простыл. Как же? Походила около детского отделения туда-сюда: ребенок кричал взахлёб, и порой казалось, что он уже задохнулся от этого плача, прекратил дышать. Вот так и ее ребенок неожиданно прекратил дышать внутри неё. Надо было что-то делать! И когда в очередной раз ребенок захлебнулся, Надя заглянула в детскую. На весь огромный трехэтажный роддом было всего-то три младенца. Двое тихо лежали, а третий истошно кричал. Надя подошла к нему. Красный, почти коричневый от скорчившего личико плача, малыш с голубыми венками по виску, в сдвинутой на одну щеку пеленке, жалостливо плакал. – Ну, ну, – Надя покачала над ним рукой в нерешительности, а потом положила руку на маленькое тельце. И надо же, малыш перестал плакать, но лишь на мгновение, потом заплакал вновь. Надя оглянулась на дверь. Что же делать? И решилась. Аккуратно подсунула под него руки и приподняла, прижав к груди. Покачала. Малыш зачмокал губками. Он ... Он хотел есть. Да. Мать отказалась его кормить. Это тот самый о котором говорили сегодня – отказник. Нет – отказница, они говорили. Это девочка. Мать не хочет забирать дочку ... Ни сейчас, ни тогда у Нади не возникло никаких чувств неприязни к этой матери. Ей было не до этого. Она вообще в последнее время была на своей волне – без эмоций. Вернее с одной единственной эмоцией – нежеланием жить. И все, что слышала, казалось было где-то далеко, в другой уже жизни. Малышка плакала, и надо было ее спасти. Какие сомнения – Надя вытащила правую грудь. Как девочка всосала первый глоток! Так, что у Нади потянуло где-то в районе шеи, так, что она чуть не уронила дитя и наклонилась над пеленалкой, поставила туда локти, и так, в наклоне, продолжала кормить ненасытное дитя. Девочка сосала и сосала, порой всхлипывая от долгого плача и опять немного заходя в обиде, морща лобик. Потом успокоилась совсем и оторвалась от груди. С капелькой молока на щечке и открытым ротиком девочка спала. И только теперь к Надежде вернулась реальность. Она посмотрела на дверь, положила девочку на её место, спрятала грудь под халат и быстро вышла из детского отделения. Вовремя. Навстречу шла молоденькая медсестра, что-то неся в руках. Надя ещё походила недалеко, но так ничего и не расслышав, ушла к себе в палату. Как крепко она спала сегодня! Боль скорчилась в своем углу. Детский плач в коридоре раздался в шесть утра. Надя вышла. Юная медсестра детского отделения старалась очень – развозила детей по палатам, а в детском – одинокий плач брошенной девочки. Она была самой громкой. Надя слонялась рядом, совсем безрассудно улучала момент. И вот – медсестра в палате, а Надежда – в детской. Сейчас никакой нерешительности: смело взяла девочку и приложила уже к левой груди. Но или замешкалась, или что-то не то было с левой грудью, девочка никак не справлялась, да и Надя морщилась от боли. Переложила опять к правой, и дело пошло... – Вы ... Вы что тут делаете? – Я ребенка кормлю, не видите? – Да, да как Вы смеете? Разве можно ... это нельзя же. Это же не Ваш ребенок.