ДОЛГ СТАРОЙ КОЛДУНЬИ
ДОЛГ СТАРОЙ КОЛДУНЬИ — БУМ! БУМ! БУМ! — стучит по ступенькам подъезда мой старый чемодан. Я и не пытаюсь его приподнять, чтобы хоть как-то избежать столь громкого возвращения домой. Если честно, мне уже плевать. Ключей от родительского дома у меня, конечно же, нет. Я с грустью вспоминаю красную косметичку, в которой они хранятся и по сей день, уютно устроившись в третьем ящике спального комода. Но когда уходишь от мужа, то как-то не думаешь о всякой мелочи, спрятанной в старых шкафах. Вздохнув и расправив сутулые плечи, я жму на звонок. Папа открывает дверь, с интересом разглядывая мои спутанные волосы, помятый внешний вид и огромный чемодан, послушно ожидающий вердикта у моих уставших ног. — Катя? — Привет, пап. Я виновато улыбаюсь, затаскивая свой измученный саквояж в нашу старую квартиру. — Да, оставь ты его, — решительно заявляет папа, пресекая мои попытки дотащить побитый чемодан с оторванным колесом прямиком в свою комнату. — Проходи. Он ведет меня на кухню и, не спрашивая, включает новенький красный электрический чайник. Я устало мою руки, пока папа разливает в две большие кружки свежую заварку— А мама где? — спрашиваю я, приседая на столь родной бежевый угловой диванчик. Папа садится напротив меня и размешивает в кружке сахар. — Катя, что ты тут делаешь? — вместо ответа изрекает он. Я неуклюже развожу руками. Сказать, что больше не выношу собственного мужа — не поворачивается язык. Но ведь не объяснять папе, что ушла я из гордости, красиво хлопнув дверью, чтобы удовлетворить чувство собственного достоинства? — Мы разводимся, — несмело отвечаю я, хватая в руки первую попавшуюся печеньку. — Поссорились и… Папа внимательно смотрит на мои неуклюжие движения. Печенюшка не лезет в рот, поэтому я виновато крошу ее в чашку. — Понятно… — Он меня совсем не понимает,— добавляю я, стыдливо рассматривая трещинки в белой поверхности стола. — Ясно… — И мы постоянно ссоримся… Папа задумчиво отпивает новый глоток чая. Я так устала, что лишь грустно киваю на его невысказанные упреки. — Катя, а помнишь нашу соседку? Бабу Глашу? Я киваю, удивляясь столь резкой смене темы. — Лет двадцать назад, когда мы только переехали, у нее пропал шестилетний сын. Папа встает и подливает себе еще чайку. Я нетерпеливо ерзаю на диване, мечтая побыстрей выслушать поучительную историю и залезть в кровать. — Не спать! — отец улыбается, пригрозив мне пальцем. Я киваю, отпивая новую порцию чая и, подавившись плавающими в нем остатками печенья, начинаю неуклюже кашлять. Папа с улыбкой постукивает мою спину. Меня невольно успокаивает столь нежный отеческий жест. — Мы всем домом очертело искали парнишку. А когда я пробегал мимо открытого люка, то решил в него заглянуть. Интересно, чем его история связана с моим разводом? Я все никак не могу понять мораль. Голова начинает неприятно болеть: сказывается долгая мучительная ссора с благоверным, сбор чемоданов и два часа не самой приятной поездки на старинном и дребезжащем автобусе. — Не спи, Катюш, — тихо шепчет папа, подливая мне чай. — Сейчас ты все поймешь. Я осоловело киваю, откидываясь на жесткую спинку дивана. — В общем, мальчишка лежал там. Упал, пока бегал по двору. Я уж не знаю, как его тогда вытащил, чуть сам не упал в тот поганый люк. Но в ту ночь я принес сына счастливой Глафире. Я вновь киваю. На тело наваливается тяжесть. Папа задумчиво улыбается. — А наша баба Глаша ведь, настоящая колдунья, — отец подмигивает мне, заканчивая свой рассказ. Я, наверное, слишком устала, чтобы понять мораль его слов. Или наша сумасшедшая соседка сможет своими магическими способами помирить меня с осерчавшим мужем? — Глафира, за тобой должок! — вдруг громко говорит папа, стукнув по столу. От неожиданности я открываю слипающиеся глаза. В коридоре стоит старая, морщинистая бабка и неодобрительно рассматривает меня заплывшими глазами. Я вздрагиваю, удивленно хлопая ресницами. И как она тут оказалась? — Не положено, Саныч, — противно дребезжит она старым и мерзким голосом. Я испуганно вжимаюсь в кресло.