Через секунд десять снова бухнуло.
Через секунд десять снова бухнуло. Уже ближе. Намного ближе. А затем затрещало страшно, словно не ветки сухие хрустели, а деревья ломались. Что-то огромное пёрло напролом через топь в сторону деревни. У меня живот скрутило так, что дышать стало больно. Разум кричал: "Это браконьеры на гусеничном вездеходе! Или лось!" Но какой, к черту, лось может заставлять землю дрожать? И ещё раз бухнуло. Совсем близко. На опушке. И в этот момент к грохоту стали примешиваться другие звуки — сначала чавкающий шелест, а потом раздался визг, тонкий, многоголосый, переходящий в поросячье повизгивание. — Бегом! В баню! Живо! — вдруг заорал Михалыч. Лицо у старика перекосило от страха. Он схватил меня за рукав и буквально потащил к срубу. Санёк ломанулся вперёд. Он так стартанул, что колода, на которой он сидел, отлетела в сторону. Мы залетели в предбанник, потом в саму парилку, как-то заперлись изнутри — хорошо, засов на месте был. Стоим в абсолютной темноте, дышим так, будто стометровку пробежали. Сердце в ушах стучит. — Михалыч, что это?! — шепчу я, а у самого голос срывается. — Молчи, Сергеич. Ради Христа, молчи и не отсвечивай, — старик стоял, прижавшись спиной к двери, и крестился. Быстро-быстро, не переставая. Санёк забился в угол, и я слышал, как он там тихо матерится, чуть не плача. Снаружи творился ад. Снова громыхнуло. Удар был такой силы, что с потолка бани посыпалась сухая глина. Визг усилился и раздавался уже на нашем участке. Я не выдержал. В парилке было крошечное окошко, размером с две ладони, выходящее прямо на огород. Я на цыпочках подошел к нему и выглянул наружу. Костёр наш почти потух, только красные угли мерцали, бросая тусклый свет на траву. И в этом свете мне открылся кошмар. Через мой огород, сминая остатки забора, неслась толпа. Десятки, может, штук пятьдесят. Ростом мне по пояс, абсолютно черные, сгорбленные, неестественно худые фигуры. Они бежали на задних лапах, иногда падая на четвереньки, отталкивались длинными, тонкими конечностями и снова вскакивали. Это не были животные. Ни шерсти, ни морд я не разглядел. Просто сгустки чернильной тьмы, которые в панике, давя друг друга, ломились прочь от болота. Они верещали, хрюкали, булькали. Несколько пронеслись прямо под окном бани — я отчетливо услышал шлепки босых ног по грязи. Они бежали так, будто за ними гналась сама смерть. А потом к нашему забору подошло то, от чего они бежали. Я не увидел его целиком. Просто небо со стороны болота вдруг закрыла необъятная, плотная тень. Воздух зазвенел. Раздался долгий, утробный выдох, от которого заложило уши. Тень постояла у кромки леса, словно принюхиваясь. Я затаил дыхание. Клянусь, в тот момент я забыл, как дышать. Просто закрыл глаза, сполз по стене на пол и начал про себя читать "Отче наш". Я не знаю молитв, помнил только начало от бабушки, вот его по кругу и крутил. Не знаю, сколько мы так просидели. Час? Три? Тень не пошла в деревню. Снова раздались тяжелые, сотрясающие землю шаги, но уже в сторону леса, вдоль кромки болота. Гул стал удаляться. Визг мелких тварей давно стих где-то в полях за деревней. В баню медленно начало возвращаться тепло. Обычная осенняя прохлада после того ледяного ужаса казалась летним зноем. Мы просидели в парилке до самого рассвета. Никто не проронил ни слова. Когда внутрь пробились первые лучи солнца мы рискнули выбраться из бани. Огород выглядел так, будто по нему прошел танк, и не один. Трава вмята в грязь. Старая рабица со стороны леса вырвана с корнем и скручена в спираль. Костёр залит какой-то вонючей черной жижей, похожей на торфяную грязь. Санёк, бледный как полотно, молча подошел к калитке, забрал свою куртку с забора и, не глядя на нас, пошел по дороге в сторону трассы. Он даже за деньгами не вернулся. Больше я его в деревне не видел. Михалыч достал измятую пачку "Примы", закурил. Руки у него дрожали. — Что это было, Михалыч? — просипел я. Старик выпустил дым, долго смотрел на поваленный забор.