Нет, в то что легендарный Ржавчина жив, он не верил. Уже восемь месяцев о нём ни слуху,...
Нет, в то что легендарный Ржавчина жив, он не верил. Уже восемь месяцев о нём ни слуху, ни духу. Даже позитивисты, безуспешно ловившие неуловимого снайпера последние два года из Резервации, уехали. Этих уродов он ненавидел ещё сильнее. Ну оккупанты, ладно, они из-за океана к нам прилетели, приплыли. Мы для них чужаки, делай с нами что хочешь. А эти то! Свои же! Предатели! У них имена забрали, вручив бездушные цифры, бросают на убой, а они знай себе щёлкают каблуками и кланяются. Бам! – пуля высекла искру от рекламной тумбы в метре от Тимура и он, сделав прыжок спрятался за куском стены на котором сохранилась медная табличка с названием театра. «Стойте! Сюда нельзя!» – чувство страха затмевало разум подростка, а зубы отбивали затейливую дробь. Вся надежда, что поостерегутся по старой памяти. Ну должны же их местные предупредить были! - Крысёныш, а тебе мамка не говорила, что воровать это плохо? – почти без акцента выкрикнул кто-то пока невидимый взгляду. Голос был не живой, искусственный. Говорили через динамики, установленные в защитной броне. Что?! И тут Тимура переклинило. Так всегда бывало, когда разговор заводили о матери скончавшейся полгода назад от тифа. Соскочив на ноги, он вскарабкался на груду кирпичей перед собой и вынув доставшуюся ему банку тушёнки из кармана толстовки, швырнул её под ноги американскому сержанту в бронекостюме. - На! Подавись гад! «Никто не поможет! Сказочке конец», - понял подросток, скрипнув зубами. После той бомбардировки выжить было невозможно. Сутки камни горели! Камни! Вон они идут себе спокойно и ничего не боятся. Один, два, три.. четыре. - Смелый мальчишка, - рассмеялся темнокожий солдат с распахнутым забралом шлема остановившийся справа от него. - Глюпый, - добавил другой, слева, совсем плохо знавший язык и немного шатавшийся от выпитого алкоголя. - Да пошли вы! – страх Тимура куда-то испарился или ему так просто показалось, чтобы через мгновение вернуться, накрыв его волной ужаса. - Я не боюсь, не боюсь, - безнадёжно бурчал он себе под нос. Бдыыынь! В небе вдруг грянул гром и сверху на голову подростку плюхнулась крупная капля воды. А затем ещё одна. Кап-кап-кап-кап! «Мама говорила, что, когда уходит хороший человек небо грустит и плачет», - некстати вспомнилось Тимуру. - Неужели я хороший? Умирая от страха подросток тем не менее спрятал дрожащие руки за спину и выпрямив спину гордо вздёрнул подбородок. Не дождутся! Сержант тоже распахнул забрало шлема и равнодушно взглянул на Тимура, стянувшего с головы капюшон. Кажется, его забавляла вся эта ситуация. Целую минуту он таращился на стоявшего перед ними парнишку, а затем передёрнув затвор штурмовой винтовки, поднял оружие. Вот и всё! Подросток смалодушничал и закрыл глаза надеясь на то что пьяные солдаты не промахнутся и смерть наступит быстро. БАХ! – вздрогнув всем телом, он не почувствовал боли. БАХ! – и снова ничего. «Что же это такое?» - подумал он прикусив до крови губу. Дождь резко прекратился и только капли на лице напоминали о непогоде. Осторожно открыв один глаз, Тимур увидел внизу распластавшегося на камнях несостоявшегося убийцу. Пуля залетела прямо в открытое забрало превратив лицо в кашу. Темнокожий солдат тоже получил смертельное попадание в голову. Лёжа на боку раненный судорожно подёргивал конечностями будто пытаясь в последние секунды своей жизни убежать от замершей над ним смерти. Сделав прыжок назад, подросток спрятался, прильнув к холодному камню щекой. Через трещину в стене он видел, как два оставшихся солдата присели, вскинув винтовки к плечу. Высокий, с изображением двойного капральского треугольника на плече доспеха, что-то было попытался жестом показать товарищу, но тут же получил попадание в шею. Прямо в стык между доспехом и шлемом! Зажимая рукой льющуюся по броне кровь, он рухнул на землю. Ничего себе выстрел! Неужели… Последний выживший, и не подумал помочь раненому, наоборот, он бросился наутёк, забросив оружие на плечо.