Здание из красного кирпича, мрачное, тяжёлое, с большими, но всегда казавшимися тёмными... — 10 июня 2026 г. в 11:42:04.369
Здание из красного кирпича, мрачное, тяжёлое, с большими, но всегда казавшимися тёмными окнами, всегда наводило на Наталью тоску. Сколько же им ещё здесь придётся пробыть? И как выдержать эти бесконечные уколы, после которых Дима кричал так, будто его разрывают на куски? А ведь Наталья сама лечила «и не таких» детей! Но со своим ребёнком всё было по-другому. Тут не хватало того холодного профессионального спокойствия. Обычная ровная жалость к маленькому пациенту уступила место трепетной, всепоглощающей, сумасшедшей и слепой материнской любви. Как же «отрезветь» и начать думать головой? — Ой, какой же он у вас славный! А как поёт он, заслушаешься! — щебетала Надя, бодро шваркая мокрой тряпкой по полу. — Я ещё на первом этаже была, иду и уже слышу, как ваш Дима кричит. Ну, думаю, второй Шаляпин растёт или этот… Как его, мама моя постоянно слушает… Ну, полный такой… Паваротти! Трескотня этой санитарки поначалу ужасно раздражала Наталью. Какие-то Паваротти, Карузо, Корелли… Кто вообще все эти люди? И зачем о них говорить сейчас, когда Диме, а значит и ей, так невыносимо трудно? Но в этой простой девчонке было то, чего так не хватало образованной Наталье: она не лезла с фальшивыми утешениями, не смотрела жалостливо, как на умирающего, и не поглаживала по руке, приговаривая дежурное «всё будет хорошо». Надя просто жила своей обычной жизнью и была абсолютно, по-детски спокойна за то, что с Димой действительно всё будет отлично. Надежда, как позже узнала Наталья Викторовна, до семнадцати лет жила в деревне. Мать у неё рожала каждый год, пока совсем не обессилела и не заболела. Все младшие дети были на попечении старшей дочери Нади. Она их выхаживала, баюкала по ночам, учила уму-разуму. И то ли от необразованности, то ли от этой невероятной внутренней силы и наивной веры в лучшее она ни на секунду не сомневалась, что каждый из её братьев и сестёр вырастет и не пропадёт. И в Диме она тоже ни капли не сомневалась. Надя много чего повидала на своём веку. И синюшного, почти уже неживого младенца, которого нечаянно придавила собой во сне обессилевшая мать-соседка. И как она сама бегала ночью по зимнему полю босиком, разыскивая своего ушедшего играть младшего брата… — А на улице-то сегодня совсем тепло, весна! — продолжала трещать Надя, выжимая тряпку. — И утки уже прилетели с юга. Диме вашему обязательно понравится, когда он подрастёт! Вот увидите! А потом она вдруг сказала одну удивительную, совершенно странную фразу, которая повергла Наталью в ступор. — Я думаю, он у вас вырастет и станет футбольным болельщиком, — убеждённо заявила Надя. — Представляете, как его будет на стадионе слышно? Ого-го! Голосище — отличный! Надя сказала это и ушла дальше, блямкая своим железным ведром, а Наталья вдруг ясно, как наяву, представила, что у её сына впереди — целая огромная жизнь, необъятная и счастливая. И что всё не заканчивается вот здесь, в этой палате с её неприятным, белым, холодным светом, от которого так болят глаза… В ту ночь ей приснился сын. Он уже совсем взрослый, с широченными плечами — потому что, конечно, будет заниматься спортивной гимнастикой, чтобы развить мышцы, — сидит на трибуне переполненного стадиона и смотрит футбол. И кричит так громко, что его, наверное, слышит даже вратарь на противоположном конце поля…